Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 8 - Вот так она всех шестерых вырастила ...

Вот так она всех шестерых вырастила и осталась одна, в опустевшей избе... Конечно, сама-то она еще работает в колхозе, никому не обязана куском, и пенсия есть у нее. Тридцать пять лет она в колхозе отработала. Старый председатель Титовец умер, а этот — робкий немножко, новый-то. И не очень, на ее строгий взгляд, хозяйство он понимает: надо было этот год жать пораньше, а потом, когда подсохнет, собирать комбайном... А они вон дождались...

Вечер. Тьма за окном. Шура качает дочку.

— Ну что, ты ведь в кино хотела идти? — говорит мать.

— Вот оно, мое кино... — говорит Шура вполголоса, кивая на дочку. — Может, кабы поплотней жили, тогда, конечно, ясли б можно устроить, да у нас все деревни поврозь, здесь —- четверо всего детей, в Нестерове, да в Вакулине только двое, что ж тут поделаешь?

С утра мы пошли в лес за дровами. Только что стаял обильный ранний снег, и поле набухло от влаги. Слишком рано, наверно, лег он в этом году. В зарослях выцветшего белоуса вдоль дороги попадались рыжики.

— Вон прошлогодняя моя проломина, — сказала Клавдия Антоновна, и мы повернули в лес. Рубили мы сухостой и ветроломник, и через полчаса я уже взмок, а она все махала и махала топором, мерно водила пилой в свои пятьдесят девять. Была в этом привычка, и сила, и еще, конечно, необходимость. Потому что, раз дети разъехались, кто-то все-таки должен кормить город и твоих же, городских теперь, дочек и сыновей. Все она — мать. Старуха-мать и мать-деревня.

Мы возвращались уже за полдень, шагая опушкой, и Клавдия Антоновна все рассказывала мне, как ездила она гостить в Ленинград к воспитанной ею в войну племяннице, а потом еще ездила три раза к Любе в Тюмень, и еще в Вологду — к Вере. Она так часто повторяла в нашем разговоре, что никто ей не нужен, что еще и сама она справится, и без Шуры, и без всех, что невольно пришла мне в голову мысль, как трудно было ей поначалу привыкать к одиночеству, вырастив шестерых.

После обеда Шура решила все же сходить на почту, да и я тоже решил двинуться в обратную дорогу. В воздухе роились белые мухи, становилось все холодней и неприютней. Осеннее безвременье все больше угнетало меня. В последний раз глянул я на край леса, на непролазные топи дороги, на колокольню за лесом. И мы с Шурой повернули по берегу к шоссе.

Дорогой она рассказывала мне, как приезжают сюда летом брат Виктор и Люба с мужем и как им тут нравится. Брат целый день ходит с топором по усадьбе и все ладит что-нибудь во дворе и говорит, что когда-никогда, а все же он сюда вернется на житье. А она, Шура, думает, что, может, и правда вернется, вот ведь и клуб тут строят новый, каменный, и заработать мужчине у них все же можно. Что ж оно, навсегда, что ли, заглохло, их милое зеленое Нестерово на краю широкого поля и щедрого веселого леса?

У излучины реки мы встретили ребятишек, возвращавшихся из школы. Девчонки шли отдельно, в платочках, в кокетливо-пестрых пальтишках, и галдели о чем-то своем. А маленькие мужички в больших, спадающих на глаза кепках, с портфелями через плечо на ремне и глубоко засунутыми в карманы руками тоже шли своей компанией, замышляя что-то свое, мужское. У самого поворота на нас выскочили из кустов еще двое мальчишек: у одного из них было в руках гнездо. Они тяжело затопали по дорожке, догоняя своих и радостно сопя, а потом вдруг оба остановились и обернулись — проводить нас взглядом. И мне показалось, что мы с Шурой подумали об одном и том же: вот и эти маленькие мужички вырастут на природе, а потом станут записными горожанами вроде их Виктора, вроде многих и многих... А может, все переменится и оживет Нестерове? Мне показалось, что мы оба подумали так, но промолчали, потому что ответа на этот вопрос нам не дано было угадать.

Я вышел на шоссе как раз вовремя: из-за поворота показался любимский автобус. Он" шел на Данилов через Пречистое. Простившись с Шурой, я сел в автобус.

Народу в автобусе было немного — рабочий в замасленной телогрейке, плотный, краснолицый пенсионер, тоже в телогрейке, в зеленой, некогда внушительной велюровой шляпе, с удочками и крохотным портфельчиком в руках, бабка-колхозница, совсем старая, и еще две колхозницы помоложе. Я сел на переднее сиденье, у двери, и пенсионер сразу пододвинулся поближе ко мне. Все сидели довольно близко друг к другу, и разговор шел общий. Оказалось, что бабка время от времени, без специального повода, вдруг начинает читать что-то вроде стихов и потешает этим пассажиров. Когда бабушка, набираясь духу для чтения новых своих сочинений, замолкала, пенсионер, овладевая всеобщим вниманием, начинал комментировать прочитанное густым басом и утверждал при этом, что бабка, конечно, народный талант и ее надо в областной центр на смотр самодеятельности. Бабка счастливо смеялась и говорила, что она-то уж не сробеет и что она у себя в Обноре один раз председателя так покрыла стихами — ой-ей-ей, а еще раз у колонки в городе Ярославле, когда она к дочке туда ездила, тоже прочитала добрым людям немало всякого.

В стихах своих бабка рассказывала про колхоз и про новую жизнь, про электричество, про лен и про пенсию... И все слушали и кивали, потому что пенсии появились тут в деревне недавно, и это действительно было огромное достижение. И вот, когда бабка кончила очередное стихотворение, пенсионер басом сказал насчет пенсии, что вот как все это прекрасно и хорошо, потому что возьмет она себе, бабка, и купит хлебушка, а то и сладости, а что ей, старой, еще надо!..

— А вы, папаша, тоже столько получаете? — спросил я.

— Отчего же, — возмутился пенсионер. — Я как-нибудь персональный...

— А-а...