Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 7 - Она помолчала немного ...

Она помолчала немного и добавила:

— Нет, наши все маму почитают. И раньше тоже слушались. А только вот тоже она: небось, и сейчас одна бы жила, если б у меня так не случилось с мужем...

Я не спрашиваю, что у нее случилось с мужем. Скорее всего, она и так расскажет со временем. Мы идем молча по тропке и по траве вдоль берега, поросшего ольхой. Потом она заговаривает снова:

— Вот тут, как раз на этом месте, его и нашли, мужа. Они вдвоем шли с одним инвалидом из нашего села. Приятели они были, но что-то промеж них такое было, прошлое, из-за девчонки, что ли. А тут они пьяные вроде бы шли, так же вот осенью, как теперь. Мой-то был мирный: он всегда, как выпьет — и спать. Он тут и уснул у тропинки, а этот его, второй, инвалид, давай деревяшкой бить, прямо по голове. И убил. Валюшка у меня только-только родилась. Тогда я к маме и вернулась в Нестерово. Теперь живу с ней... А то кабы не это, она ведь тоже одна бы жила. Нас у нее пятеро, да все разъехались по разным городам. Самая ближняя сестра тут недалеко, в Змееве, живет, проезжали, наверно...

Мы поднялись в поле, и идти стало снова трудно. Кромка кустарника серела на горизонте. Вечерело. Тусклый осенний свет убывал, и решимость моя убывала тоже. К тому же из головы у меня не шел страшный рассказ почтальонши про смерть мужа, про одноногого убийцу. Как, отчего? Мне ведь доводилось наблюдать и других, молодых, двуногих, городских, где-нибудь в подворотнях на окраине Москвы. Те бьют ногами, и разве может обуздать их один, два и десять строгих указов, раз никто не научил их уважать человеческую жизнь, любить человека, уважать подобных себе и, как это говорится, любить ближнего...

— А вам далеко идти-то?— спросила почтальонша.

С трудом вытащив из грязи ботинки, я встал на дерновый островок, отер со лба пот и сказал, что идти еще долго, но, если бы было где, можно бы в Нестерове остановиться на ночлег.

— Да можно и у нас. Нас всего трое: я, да мама, да Валюшка моя маленькая, три годика. Меня зовут Шура, маму Клавдия Антоновна. А вас?

Вдали уже чернели строения Нестерова. В Шуриной избе светились окна. Мать и дочурка ждали ее домой.

Клавдия Антоновна приняла меня радушно и сказала, что, конечно же, чего-чего, а места у них хватает. Места, впрочем, было и не так уж много, но тут не принято особенно привередничать. За самоваром Шура читала вслух новое письмо от брата Виктора, который после армии осел в Донбассе. Письмо начинала сноха Надя. Она писала, что у них все в порядке, что к Новому году им дадут квартиру, что они купили два мешка картошки, а Витя привез угля и дров. Она звала их в гости, писала, что Игорька уже нянчить не придется, потому стал он совсем большой, два года восемь месяцев. Витя не нашел, что еще приписать к обстоятельному письму жены: в общем, Игорек большой, пишите письма, приезжайте в гости, целуем...

— Когда Виктор-то родился, — сказала Клавдия Антоновна, — отец по всей деревне бегал, всю деревню угощал — четвертый ребенок он был у меня, а мальчик — только первый, до него все были девочки: Шура, да Валя, да Люба, а потом уж он. А после него только меньшая, Верка, годик ей был, когда война началась.

Когда началась война, было у Клавдии Антоновны пятеро детей. Рожь еще стояла в скирдах, лето в самом разгаре, а всех мужчин взяли на работы, окопы у Рыбинска рыть. Через неделю вернулись мужчины из Рыбинска и тут же все ушли на фронт. Там они и остались. Муж у Клавдии Антоновны был бригадир, и, когда он ушел, председатель Титовец слезно стал ее молить, мол, пока хоть до Нового года побригадирствуй. Ну и потянула она этот воз.

К пятерым детям скоро еще шестая прибавилась, племянница приехала из голодного Ленинграда. В колхозе остались одни бабы. А скота осталось в деревне — три хромые лошади и еще коровы. Вот и вся была техника и вся рабочая сила — коровы и бабы. Бабы работали, и кормили ребятишек, и управлялись по дому. Клавдия Антоновна — с шестью одна. А коровы — и в поле работали, и доились. Многие, конечно, упрямые были: в землю упрутся рогами, и ни в какую. Ох, хорошо она помнит их всех, этих военных коров, даже по именам.

К войне оставалось у Клавдии Антоновны в доме всего десять килограммов муки. Потом намолотили, по два килограмма в колхозе выдали. Год прошел, другой, третий... Перебились войну. И еще послевоенный голодный год. А потом еще много-много послевоенных вдовьих лет — три, пять, десять, пятнадцать. Сама она подняла ребят, выучила их. Вера и Люба окончили педучилище, одна в Угличе, другая в Вологде. Обе уехали по распределению и там застряли — одна в Тюмени, другая под Вологдой. Обе замужем. Валя, старшая, тоже замужем, в Змееве, муж у нее шофер, часто заезжает, когда по дороге. Позапрошлый год летом суматоха была — сноха и две дочери, все три сразу надумали рожать. И все три в августе, и все три мальчиков родили. То-то она, бабка, беспокоилась, чтоб хоть назвали-то по-разному...