Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 6 - Вот эти записи мы разбирали ...

Вот эти записи мы разбирали с Василием Ивановичем, и он все кивал головой: «Да, так оно было. Отход большой и сегодня остался... Но...»

— Но! — сказал он мне вдруг убежденно. — Но может, и не только в этом дело. Возьмите у нас в районе: сейчас нагрузка — девять гектаров на одного трудоспособного. Много? По-моему, не так уж много. На целине и по пятьдесят было. Нет, нет, я считаю, невелика нагрузка. Мало у нас техники. Вот возьмите у нас в районе: главное — косьба, лен, картофель, и по всем трем видам механизация слабая. Дальше. Зерновой комбайн мы полтора месяца используем. А на других работах тоже можно бы. Однако он стоит. И бездорожье еще при этом наше учтите. Теперь возьмем производительность. У нас пятьдесят четыре тысячи гектаров пашни. А в личном пользовании всего полторы тысячи гектаров. Зато эти полторы тысячи, которые'в личном, дают тридцать процентов всей продукции. Как вам этот расчет? Значит, и работать можно по-разному.

Дальше. У меня тут тоже кое-какие выписки есть. В 1908 году в нашем Любимском районе скашивали сорок одну тысячу тонн сена. А в этом году мы заготовили только тридцать пять тысяч. Урожайность лугов снизилась. Что тут важно учесть? Затопление прежде всего. Луга новыми морями затоплены: вот на Соти у нас «Рассвет», «Заветы Ленина», имени Крупской. Где их луга? Горь-ковское водохранилище съело. Кроме того, факт, что мы свои луга и пастбища запустили. А часто даже и не успеваем их скашивать. У нас сенокосов двадцать девять тысяч гектаров, а в этом году успели скосить только двадцать одну тысячу...

— Значит, все-таки не хватает народу! И почему, вы думаете, не хватает?

— Это причины известные. Заработок среднемесячный невелик еще; рабочий день ненормированный. Но вот механизатор, например, сто рублей в месяц получает, а все равно тянет его на сторону. Тут тоже более или менее ясно. У нас один, в крайнем случае два клуба на колхоз, а в колхозе два десятка деревень; а молодежь-то теперь к другому привыкла. Или возьмите магазины: у нас в районе сто шестьдесят магазинов, а населенных пунктов шестьсот сорок. Значит, даже за хлебом надо ходить по селам; а вы просто интереса ради совершите сейчас, осенью, небольшую прогулку по нашим дорогам... Торговцы у нас вообще довольно слабые.... В общем, причин еще довольно много, и этим всем нужно всерьез заниматься. А тут что успеваешь...

Секретарь стал рассказывать о себе, как он служил в авиации, учился в партшколе, а теперь вот учится в сельхозтехникуме. Родом он был из Середы, и я взглянул на карту. Отсюда до Середы на моей охотничьей карте вообще не было никакой дороги: шли леса, где пестрели всякие веселые значки — медведь, выхухоль, ондатра, куропатка, синели ниточки рек, впадавших в реку Кострому или в Костромское море, и снова зеленели леса, леса, леса.

— Леса... — сказал секретарь с горечью. — Леса. Сколько я об этих лесах жалоб уже написал...

Я вспомнил дорогу и голые, вырубленные пустоши до самого Данилова. Потом я взглянул за окно и увидел, что снова моросит дождь. Было за полдень. Секретарша Василия Ивановича уже в который раз заглянула в дверь: «Я сказала, что у вас совещание. Там народ собрался в приемной». Я поднялся и стал прощаться.

После беседы с секретарем я забрал в гостинице рюкзак и пошел на остановку. Но втиснуться в автобус я так и не смог. Рюкзак оставался снаружи, дверь не закрывалась, и шофер ругался. Потом я увидел у райкома газик. Там сидели два милиционера. Я смело попросился в машину, и меня взяли.

Перескочив через мостик, машина поехала по лесистой дороге. Пробегали мимо нечастые, темнеющие под дождем деревушки — Змеево, Язвищево, Вахрамейка. Взметнулась вверх церквушка у Архангела, потом снова лес и лес. Милиционеры озабоченно толковали о завтрашнем пленуме райкома по вопросу о пьянстве.

— Это не в связи ли с этим в столовой вчера такие строгости были? — спросил я.

— Ну, — сказал милиционер. — В порядке усиления...

По сторонам бежали леса. У Шильпухова машина остановилась, и я простился с милицией. Решительно шагнув в сторону шоссе, я сразу увяз по щиколотку и понял, что путешествие это не похоже будет на летние прогулки по благословенному Пошехонью. Окаменелая в летнюю пору лава растеклась теперь неоглядно, поглотив дорогу. Медленно продвигался я от одного островка суши к другому. Слева показался широкий кирпичный фундамент, наверно, строили клуб; потом я увидел колхозное правление с флагом и деревенскую улицу. Дорога сбегала к реке. На горизонте темнел лес, дальше, далеко за лесом, маячила колокольня. Я по жидкой грязи обошел правление и стал спускаться к реке. Здесь все было разъезжено, размазано, разжевано. Грязь, угрожающе хлюпая и чавкая, засасывала туристские мои ботинки, весившие теперь по пуду каждый, и я взмок, преодолев сто метров до моста.

У самого моста меня догнала молодая почтальонша.

— Далеко? — спросила она.

— Вон туда, — я неопределенно махнул рукой к лесу по-над берегом.

Она соболезнующе взглянула на мои ботинки и сказала: «Тогда вам берегом лучше. Пойдемте, я вас проведу». Мы шли по тропке над берегом, и почтальонша рассказала мне, отчего она задержалась сегодня на почте.

— Вообще-то раньше кончаем, да я позже сегодня на работу вышла. У нас на это не больно смотрят... А сегодня как раз пенсию разносила, и тут у нас старушка одна в Шильпухове — вечно затащит к себе и вот все рассказывает, как она к сыну в город ездила, да как не поладила со снохой, и как он ей, сын, ничего не помогает. Прямо всю душу надорвет своими рассказами. Это ж бывают такие, что матери не хотят помочь. Такой человек, он ведь кого хошь за копейку продаст, который уж родной-то матери так не стесняется...