Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 5 - Утром я снова пошел побродить ...

Утром я снова пошел побродить по Любиму. В парке малыши-третьеклассники водили хоровод на пожухлой траве. Парк стоял у слияния Обноры, пересекающей с севера на юг весь район, и маленькой Учи. Я пошел вдоль берега. Было тихо и солнечно. Потом вдруг в воздухе раздался какой-то странный, скрипучий звук, словно бы нездешний, потусторонний, из тех, что почти неизменно раздаются в радиопередачах о космосе. Я пошел на звук, раздававшийся теперь все чаще. Оказалось, что просто мальчишки бросают камни, которые, пронзительно скрипя, скользят по молодому льду. И мальчишки замирают, с удовольствием и удивлением прислушиваясь к странному звуку.

Поднявшись от моста в город, я прошел вдоль старинных торговых рядов, мимо большого нового универмага и вышел на главную площадь, где поверх булыжника и асфальта раскинулось море оттаявшей, жидковатой грязи.

Посреди площади разговаривали женщина и мужчина. Мужчина стоял в грязной жиже задумчиво и спокойно. На нем были видавшие виды хромовые сапоги, распахнутый плащ-дождевик, а под плащом, совсем неожиданно, — хороший костюм-тройка, белая сорочка, галстук. Он был чем-то озабочен, и лицо у него было измученное. Может, ему нездоровилось. Вот он закивал головой, и лицо у него чуть-чуть повеселело, может, додумался до чего-нибудь, над чем долго ломал голову. Грязная площадь, старая церквушка, ворота парка, колонны торговых рядов и просинь в облачном небе весело отражались в огромном стекле универмага, Я спросил у продавщицы, кто этот мужчина.

— Как же. Это Василь Иваныч, первый секретарь райкома. Вы приезжий, наверное?—спросила она, хотя и так знала это наверняка: много ли в Любиме незнакомых людей!

Мне захотелось побеседовать с усталым человеком в плаще о маленьком городке, носящем такое нежное имя, и о таежном этом северо-восточном уголке Ярославщины.

Я решил рискнуть и зашел в райком. Василий Иванович был свободен, принял меня сразу, и я задал ему несколько вопросов.

Помню, когда лет пять назад я работал репортером на радио, сколько огорчений доставлял мне маленький микрофон от портативного магнитофона. Когда-то на заре радио Бернард Шоу писал, что микрофон — это великий исповедник и разоблачитель. Мне же всегда казалось, что он просто действует на говорящего, как удав на кролика. Перед ним самые живые, простые, искренние и даже развязные люди деревенеют, глупеют, говорят натужными голосами и чужими протокольными словами — «на сегодняшний день имеется...» и уж, конечно, не «я», а «мы», никаких «я думаю» или «по-моему», а уж сразу — крупное обобщение. Впрочем, потом я убедился, что даже без микрофона совсем нетрудно настроить собеседника на микрофонный лад.

Василий Иванович начал с того, что план по животноводству они здесь выполнили за девять месяцев, а вообще животноводство дает у них шестьдесят пять процентов дохода. На первое же место все больше выдвигается лен, который в этом году дал очень даже неплохой урожай — по четыре с половиной центнера льноволокна с гектара. Еще секретарь сказал мне, что район этот в прошлом имел захудалое сельское хозяйство. Оттого население уходило на промысел, и любимцы были хорошо известны в столичных лавках и трактирах. При этом Василий Иванович полез в стол за своими выписками, которые он сделал совсем недавно где-то в архиве, а я вытащил из кармана свои. И вот тут-то он забыл про «микрофон», и разговор у нас пошел куда интересней.

В проштудированной мною книжке Воробьева об отхожих промыслах ярославских крестьян Любим упоминается далеко не на последнем месте. Уже полтора столетия назад девять процентов населения Ярославщины, гонимого неурожаями и скудостью наделов, уходило на промыслы, а в пореформенную пору Ярослав-щина вышла по отхожим промыслам на второе место в России после северной Новгородской губернии. В начале же нашего века уже до четверти населения уходило на сторону из здешних сел.

В начале нашего века в этих местах существовали даже специальные посредники, устраивавшие детей в «мальчики» и «ученики». Мальчишки уходили из дому с двенадцати-тринадцати лет; восемнадцатилетних уходило из деревни уже почти три четверти, а в возрасте от двадцати одного до сорока лет — почти половина. Главная волна ярославских крестьян шла в Петербург, и на первом месте среди «питерщиков» стояли любимцы; за ними шли даниловцы. В Питер уходило восемьдесят три процента всех отходников-любимцев. Надо сказать, что три четверти из них больше уже никогда не возвращались к сельскому хозяйству. Излюбленное занятие ярославца была торговля, и ею занималась почти треть уходящего населения: среди любимцев — тридцать шесть процентов, а среди угличан и вовсе пятьдесят шесть процентов. Из Мологи и Мышкина шли в мясники, из Ростова — в торговцы овощами, а так почти отовсюду — в мелочную торговлю и, главное, в трактирщики. Из тех, что попадали в услужение, любимские шли в повара, а ростовские — в дворники, мышкинские — и в повара, и в дворники, и уж гораздо меньше народу — в конторщики, писцы, артельщики... Человека четыре на сотню отходников выбивались в большие люди: знамениты были содержатель московского «Эрмитажа» угличанин Щукин, молочный торговец Чичкин из Рыбинска, мышкинец Чистяков, петербургский торговец семенами Грачев и московский Лисицын (эти двое, конечно, из огородного Ростова) да еще петербургский виноторговец Елисеев. В Москву шли по большей части южные уезды Ярославщины — Угличский, Ростовский и еще Мышкинский. В деревнях, по словам Воробьева, «вся тяжесть ответственности ведения хозяйства падает на женщину».

Это было написано уже в нашем веке, однако еще за четыре десятка лет до этого «Ярославские губернские ведомости» напечатали интереснейшее письмо любимца (так именовали еще с той поры жителей городка), который писал:

«У нас в деревнях остаются только те, которые почему-либо сознают себя неспособными для промыслов на чужой стороне; это — или люди, изверившиеся по торговым делам, или слабые здоровьем и престарелые. Понятно, каких результатов можно ожидать от подобных деятелей в сельскохозяйственной их производительности... худо обработанное и засеянное поле вовсе не редкость для изнуренной тяжелыми трудами крестьянки». А потом шла расплата с долгами: хлеб «продан почти до выгребу», скот уведен со двора: «иди, петербургский гуляка, с ребятишками по миру, христарадничай».

И дальше автор письма славит «за ее необыкновенное труженичество» любимскую бабу, потому что «бабье дело быть всюду».