Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 4 - Я прогулял по городку до вечера ...

...Я прогулял по городку до вечера, а вечером, как было услов-лено, зашел на чай к местному краеведу Ивану Евлампиевичу. Долгую жизнь прожил старый краевед в Данилове. В последние годы учительствовал и директорствовал в школе. Выросли его ученики: одни уже сами стали отцами, работают, другие погибли на войне, не успев оставить потомства. Менялся и сам городок, пережил и войны, да не одну, и голодные годы, тоже не один год, снова встал на ноги и, хотя не богат еще, все же забывает помаленьку все, что было не только при дедах, но и при отцах тоже. История же предков всегда любопытна для того, кто достоин иметь отечество. Это сказал еще Карамзин. И старый учитель старается передать все, что знает, и все, о чем передумал, этим вот смешным мальчишкам вроде Кольки Асонова и любопытным, глазастым девчонкам. Они-то ведь достойны иметь отечество, достойны всего самого что ни на есть лучшего и потому должны знать все. Много-ли он может делать для них? Понемножку, по капле, день за днем. Вот краеведческие кружки. Их тут много в районе. Вот альбом по истории города. Целый вечер я листал этот альбом в тихом домике на Володарской. Здесь были стихи и фотографии местных авторов, выписки из исторических книжек, иногда простодушно-разговор-ные комментарии. Вот под старинной фотографией городского квартала написано:

«Пошехонская улица. Эта улица уже была показана, но несколько в другом варианте. Местечко красивое, и повторить его стоит. Аллея эта сейчас восстанавливается. Надо украсить это местечко, оборудовать скамеечками для отдыха трудящихся города. Пусть они отдыхают. Школы и пионеры должны его украшать».

Советов таких много. А попутно рассказано и об угро-финских племенах, населявших эту землю, и о красивейших уголках в окрестностях города — о слиянии Лунки и Соти, о Тойме и Соньге, Горинском и Шаготи, о знаменитых былых промыслах и былых мастерах, о красном даниловском луке. Дальше фотографий становится меньше, и рассказ приобретает все более личный характер: старый человек рассказывает о своей беспокойной юности, о приходе Советской власти, о боях и бурях... Друзьям его повезло меньше, но вот он уцелел и считает, что в долгу перед теми, кому повезло меньше, кого он знал тогда, любил и не мог сберечь. Он считает, что дети должны знать об этом и не должны забывать взрослые...

Тихо за окном. Наверно, пора уходить, а я все читаю эту удивительную рукопись и думаю: сколько же вот таких рассказов о времени и о себе доверено бумаге по всей России и какой это со временем будет неоценимый материал для историка и литератора!

Чтение подходит к концу. Вот уже и война — и ее тоже пришлось пройти старому учителю, прежде чем вернуться в родной городок.

«Прибыв в Данилов после четырех лет пребывания на фронтах Отечественной войны, с неописуемой робостью встретился я с женой Екатериной Ивановной, которая ждала меня все эти годы».

...Уже за полночь. Иван Евлампиевич провожает меня до ворот. Данилов спит, и все окна на Володарской уже темны, кроме этого вот окошка в домике, где живет старый учитель.

Из Данилова я отправился в Любим. Приехал я вечером, ярославским поездом. За окном было серо, мокро, однообразно, и не разобрать было, где живописная Соть, а где Лунка. Зато в вагоне местного поезда было тепло и весело, и всю дорогу не умолкал веселый спор между мужчинами и женщинами о том, кому на Руси жить хорошо, мужикам или бабам. Подвыпившие мужчины утверждали, что их траты и удовольствия в жизни совсем даже немногочисленны — баня с пивом да еще рыбалка с водкою, вот, наверно, и все. Женщин же обвиняли в том, что они-де главные растратчицы и мотовки со своими кофтенками, да ботами, да шалями. Женщины отшучивались в ответ, не желая распаляться всерьез, потому что истинное-то положение вещей ясно было и женщинам и мужчинам: мужская жизнь в этих местах при всех ее трудностях всегда была не в пример легче женской.

Неохотно вылез я из теплого вагона в темноту и слякоть лю-бимского вечера, однако, получив койку в Доме приезжих, решил все-таки еще прогуляться перед сном. На улицах было пусто. В клубе шел «Порожний рейс».

Я побрел дальше по главной улице. В столовой на втором этаже горел огонь. Я поднялся и взял стакан густого местного кофе, того самого, который в столовых заслуженно называют «какалой». В углу за сдвинутыми столами сидели бородатые, обросшие ребята в брезентовых куртках и отмечали какое-то событие. Наверное, это была какая-нибудь экспедиция.

Вошел майор милиции. Он подошел к сдвинутым столам и поднял один из стаканов. Жидкость была прозрачная, и крепость ее не вызывала сомнений, в столовой же продавалось только вино. Потом майор оглядел пустые бутылки на подоконнике: нарушение было налицо. «Да что он, идеалист, что ли, этот майор? — подумалось мне. — А может, он хочет сделать жителей Любима избранным народом?» Майор твердым шагом направился к телефону и вызвал комфортабельную .машину, носящую аппетитное название — «раковая шейка».

Я расплатился и пошел на почту звонить домой. Сидя в ожидании вызова в маленьком предбаннике здешнего телеграфа, я изучал любимскую историю по захваченной еще из дому книжонке. Я узнал, что недавно Любим шумно отпраздновал свое четырехсотлетие, и торжественной датой он был, как ни странно, обязан Фюрстенбергу, магистру Ливонского ордена, которого Иван Грозный взял в плен во время Ливонской войны. Грозный сослал магистра в Любимский посад, где жили крестьяне московского Симонова монастыря. В этом посаде магистр и дожил остаток своих дней. По преданию, это место было любимым охотничьим угодьем Ивана Грозного: царь любил приезжать сюда на соколиную охоту. Говорят, что отсюда будто бы и название города.

Так вот, первым письменным упоминанием о себе Любим обязан несчастному Фюрстенбергу: записано было, что, мол, сослан магистр в Любим. Зато и Фюрстенбергу повезло тоже: вряд ли иначе он сподобился бы, чтоб где-либо отмечали четырехсотлетие его пленения и ссылки.

Полторы сотни лет назад Любим стал уездным городом, но развивался медленно. Историк Титов писал, что «в торговом отношении Любим никогда не имел и не может иметь никакого значения, в виду положения его в стороне от больших дорог...»

Теперь здесь есть железная дорога. Шоссе связывает Любим с Пречистым и Даниловом. В городе есть лесозавод, сырозавод, изготовляющий пошехонский и ярославский сыры, есть леспромхоз и комбинат бытового обслуживания. Дом культуры вот-вот откроется после перестройки. Есть в Любиме свой народный театр, школа-десятилетка и две восьмилетки. Есть все что положено в этом маленьком и тихом городке на Обноре.