Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 2 - Здесь я простился с Колей ...

Здесь я простился с Колей и с его спутниками и зашагал на поиски Дома приезжих. Уже начало смеркаться. Горбилась главная асфальтированная улица, а в середине ее белели торговые ряды. Снег недавно стаял и, похоже, готов был выпасть снова, умножая слякоть. Главные улицы городка были мощеные. Мне вспомнилось при этом путешествии меланхолическое наблюдение из старинной книжки о Данилове: «Наружность города непредставительна, и хотя расположен он на возвышенном месте по склону горы, но, несмотря на это, весной и осенью город буквально утопает в грязи».

В доме приезжих топилась печурка. Командированные вели неторопливый разговор о своих делах, а я, примостившись у огня, листал книжку Головщикова о Данилове. По преданию, на месте этом останавливался московский князь Даниил, который и основал здесь город в конце тринадцатого века; однако первые письменные известия о городе относятся к шестнадцатому веку. Еще раньше на этой речке с мерянским названием Пеленга жили угро-финские племена. Некогда проходил здесь Архангельский тракт, а в конце прошлого века пролегла Северная железная дорога. Теперь в Данилове развилок железнодорожных путей на восток и на север.

Командированные сказали мне, что тут, в городке, живет теперь тысяч семнадцать народу, есть пилорама, работающая даже на экспорт, есть машиностроительный заводик, а неподалеку от города еще и льнозавод. Усатый дядечка-счетовод рассказал мне, что он из колхоза «Колос» и что у них там получают по тысяче-полторы дохода на гектар льна. Это было, кажется, поменьше, чем в Пошехонье, у Антонины, но тоже неплохо.

— Мы вот тут до вас спорили, сколько же всего народу в Даниловском районе? — сказал молодой шофер в новенькой синей телогреечке и распахнутой на могучей груди рубахе с цветочками. — Так решили, что тысяч пятьдесят, наверное, будет.

— А из них тыщ десять пенсионеров, — сказал усатый. — Вон на совещании председатель горсовета сказал — город, говорит, пенсионеров.

— Тут еще, погодите, может, асфальтовый завод сделают, не слышали?—сказал шофер. — Дорогу будто должны тянуть, так что тут обязательно нужен завод.

Я слушал эти разговоры, отрываясь временами от своей книжки. Головщиков писал, что раньше в этих местах был силен религиозный раскол. Водились здесь и федосеевщина, и филиппов-щина, и нетовщина, и спасово согласие. Много было странников, или бегунов. Антихрист уже царствует на земле, говорили они, и потому власть эта земная от антихриста: «Не имаши власти ни единые на мне, аще бы ти дано свыше», то есть, хоть бы и свыше твоя власть, а ты надо мной не властен. Но бороться им не дано было, а потому оставалось только бежать от земной власти, от антихристова владычества, пускаться в леса и пустыни, не спро-сясь никого, потому что и паспорт иметь от этой антихристовой власти тоже грех. «Аще кто вопросит: откуда, ответствуй: граду не имею, но грядущаго взыскую». Брак они отвергали, потому что он узаконивает блуд, а в неузаконенном блуде, считали, жить лучше, потому что все осуждают его и тем уже отчасти грех искупается. Иногда жили они внутри секты в неузаконенной «христовой любви». Покойников своих зарывали ночью в лесу и в поле. В общем, хлопот с ними властям было много. Существовала, например, неподалеку от Данилова Троицкая Колесников-ская пустынь, основанная чернецом Капитоном. Отсюда вышла капитоновщина, беспоповщина и секта сожигателей, приверженцев самосожжения... Страсти эти, конечно, уже в прошлом, как и широкая приверженность к религии вообще. Остатки ее, так тревожащие лекторов по атеизму, уже не очень, по-моему, велики. Здесь, как и в прочих местах Ярославщины, населением прочно овладел здоровый, хотя и ненаучный, несколько бесшабашный, атеизм...

Печурку закрыли, и мы разбрелись по комнатам. А утром, выйдя за ворота, я увидел стайки детворы, спешившей куда-то. Я пошел за ребятней и очень скоро вышел к здешнему Дому пионеров. В одной из комнат его были выставлены рисунки, фотографии, коллекции и какие-то альбомы. Рисунки мне очень понравились. Особенно рисунки ребят из Середы. На этих рисунках были вешние березы и луг, берег Касти, старенькая церквушка. Кто-то научил этих ребят замечать красоту.

Я зашел в зал и присел с краю на свободный стул. Грянул оркестр. В зале было бело от рубашек и кофточек. На сцене рядом со столом президиума стояла туристская палатка. А возле сцены сидели маленькие музыканты, которые в промежутках, когда им не нужно было рявкать туш, ерзали как на иголках. Шел слет туристов и краеведов. Вожатая выкликала по списку лучших краеведов и вручала им грамоты.

— Асонова Катя! — произнесла она звонко и строго, каким-то специально пионерским голосом. Никто не подошел к сцене. Потом из рядов стали раздаваться крики: «Это Колька Асонов! Колька! Иди! Эй, Коля, это тебя вызвали!» Маленький Колька поднялся из своего ряда и пошел к сцене вразвалочку в своих высоких сапогах. Он покраснел и словно хотел сказать: «Да ну вас всех, сами перепутали, а теперь еще смеются». Вызвали Арбатскую Нину, и вышла до крайности серьезная девочка в больших роговых очках. И потом долго еще выходили из рядов маленькие девчонки в белых кофточках и с галстуками, школьные «морковки» и «промокашки», выходили мальчишки, совсем маленькие или вдруг вымахавшие с версту тринадцатилетние великаны. Оркестр рявкал после каждого имени, заглушая аплодисменты. Здесь было шумно и очень весело, несмотря на этот довольно долгий ритуал.

Потом вожатая познакомила меня с директором одной из школ Юрием Александровичем, заслуженным учителем республики.

Директор был совсем молодой, очень строгий и щеголеватый. Он говорил о своей школе озабоченно, отмечая в ней всякие недостатки, однако при этом видно было, что школа у него совершенно особенная, образцовая и что он знает ей цену.