Карта сайта

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ - часть 5 - После обкома я сидел в сквере ...

После обкома я сидел в сквере перед памятником Трефолеву. Подошла экскурсия. Экскурсовод сказал, что Трефолев родился в Любиме, но учился, работал и жил здесь, на нынешней улице Тре-фолева и на Крестьянской. Одно время он редактировал неофициальную часть «Ярославских губернских ведомостей». Мне приходилось читать эту газету за шестидесятые годы, и, надо сказать, она бывала довольно острой. Экскурсовод сказал, что Трефолев переложил на русский стихотворение польского поэта Сырокомли «Ямщик», которое стало у нас популярной песней: «Когда я на почте служил ямщиком...» Мне подумалось, что вообще без ярос-лавцев и Ярославщины наша первая книга для чтения и наш песенный запас лишились бы многих привычных строк — отсюда вышли «Дубинушка» и «Песня о камаринском мужике» Трефолева, «Вот моя деревня, вот мой дом родной...», «Степь да степь кругом» и «Что шумишь, качаясь, тонкая рябина» Ивана Сурикова, некоторые рассказы Ушинского, «Нива золотая» Ю. Жадовской и, наконец, известнейшие строки Некрасова.

С Трефолевым же я знакомился не по его стихам, а главным образом по его интересным краеведческим статьям и книжкам, многие из которых посвящены Ярославлю прошлого. Трефолев описывал грязное болото посреди города, где тонули пьяные, и скот, бродивший по улицам («от свиней народу, а паче малым детям опасность великая есть», — жаловался в 1759 году городской магистрат). Пьянство Трефолев отмечает как особую здешнюю черту, потому что пили, и довольно изрядно, все ярославцы: мужчины, женщины, дети. Пили люди подначальные, пили и власть имущие; пили у себя дома, в лавках, при каждом удобном и неудобном случае. Тогдашний ростовский митрополит Арсений Маце-евич предавал анафеме ярославских пьяниц, возмущавших даже церковное благочиние, но слова его были гласом вопиющего в пустыне. Один из документов восемнадцатого века указывает, что виноградные вина употреблялись очень мало; пили же «водки, наливки и пиво; пили и женщины, но под видом кваса».

В газетной заметке конца восемнадцатого века я вычитал также следующее наблюдение: «Между здешними женщинами и девицами красивых и приятных лицем весьма мало, а потому все они генерально, кроме пожилых, белятся очень много, отчего, когда не набелены оне, кожа на лице, на шее на груди бывает дурна и пятновата. Румянятся редкие». Автор заметки описывает их «сухопарыми, с плоскими и малыми грудями», добавляя, что «для щегольства и приятного вида они подкладывают под свои полушубки и телогрейки стеганыя на пуху или на вате подушечки». Можно с удовлетворением отметить, что все это ушло в далекое прошлое. Женщины нынешнего Ярославля чудо как хороши...

Поразительные сведения сообщал Трефолев и о старинном ярославском здравоохранении. Во второй половине того же восемнадцатого века в этом обширном городе был один только лекарь — Гове, получавший жалованье от магистрата, но внимание свое отдававший лишь ссыльному Бирону, при котором и был домашним врачом. Ярославцы же предпочитали обращаться к знахарям и коновалам, которые умели «кинуть кровь» больной лошади. Особенно плачевным было состояние душевнобольных, или «сумазбродных»:

«Если магистратские сотские убеждались в «сумазбродстве» кого-либо из своих сограждан... таких душевно больных ожидало лишь заключение в тюрьме».

Позднее, уже в конце прошлого века, ссылаясь на все эти факты, местный краевед К. Головщиков отмечал довольно слабый прогресс в области здравоохранения. Нынешний Ярославль, имеющий множество больниц, медицинский институт и блестящих врачей, конечно, вспоминает об этом с усмешкой. Вот и сейчас, перейдя к рассказу о современном Ярославле, экскурсовод называет рассеянно слушающим полякам какие-то цифры о количестве больничных койко-мест и врачей с высшим образованием в нынешнем Ярославле...

Мне, однако, пора. В последний раз сижу я у Стрелки на скамейке с медвежьими лапами. На пляже пусто. Судно не пришло, и на почтамте от капитана тоже нет никаких вестей. Мне пора в путь...

Телеграмма опоздала на один день, и я забрал ее на почтамте уже осенью. Ожидая меня, наши ребята снова стояли около пляжа на Стрелке.