Карта сайта

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ - часть 4 - У почтамта я сел в щегольской ...

У почтамта я сел в щегольской венгерский автобус, какие раньше видал только на курортах. Вообще, транспорт здесь особенный, и трамвайчики ходят немецкие, узенькие, подаренные Валентине Терешковой каким-то заводом в ГДР.

В автобусе было битком народу, но что-то очень весело. Может, просто был день получки. На переднем сиденье какой-то рабочий все время порывался петь, но фальшивил, и жена, стоящая сзади, чисто дирижерским жестом призывала его к порядку.

На автовокзале мне и правда дали место. Дежурная провела меня в огромную комнату, коек на тридцать наверное, и показала свободную. Утром я обнаружил, что попал в очень большую и веселую компанию командированных со всех концов Ярославщины — здесь были и даниловцы, и угличане, и ростовчане, и любимцы, и обитатели далекого Кукобоя, и даже один пошехонец, который меня признал.

С утра я заехал на почтамт узнать, нет ли чего от моего капитана Евгения Семеновича, а потом пошел на Стрелку посмотреть, не стоит ли на нашем пляже приблудное перегонное судно. На бульваре уже сидели пенсионеры. Из старинного домика — Митрополичьих палат, построенных Ионой Сысоевичем, доносилось бренчание балалайки. Это репетировали ребята из культпросвет-училища. У пляжа было пусто. Я походил взад и вперед вдоль оврага, еще раз полюбовался на шатровую колокольню Николы Рубленого, взглянул на старую дамбу через Которосль. Каменную арку для этого старинного моста соорудил крестьянин Емельян Орлов, особо отличившийся на этом строительстве. Описывая торжество открытия моста, «Ярославские губернские ведомости» извещали читающую публику: «Не забыт был строитель арки. Среди народа (при освящении сего сооружения) городской голова В. С. Соболев от имени общества подарил ему кафтан и шапку, и серый мужичок был вполне счастлив и забыл думать о своих трудах и заслугах». А правда! Чего ему еще, серому? До смерти должен был радоваться!..

Перегонное судно опять не пришло, и я был свободен. Тогда я решил закончить начатый раньше разговор с секретарем обкома Лисовым, у которого был как раз приемный день.

На здании обкома висела мемориальная доска. В здешнем музее хранится грамота почетного гражданина чехословацкого города Фриштака, которой был награжден слесарь ярославского завода Гречин за свои военные подвиги. И каждый раз, когда я вижу эту доску на здании Ярославского обкома, я вспоминаю братские кладбища в Зволене, в Праге, в Братиславе, бесчисленные надгробия с именами и без имен. И еще вспоминается мне надгробный камень на Лоретанской площади в Праге, где написано единственное слово — «Беляков». Может, он тоже ярославец, этот Беляков...

Помню, как мы дожидались перезвона древних колоколов Ло-реты и гид рассказывал нам местную легенду о том, как в госпитале за площадью сразу после войны умирал от раны русский парень Беляков. Целый день и всю долгую госпитальную ночь слушал он колокола Лореты и, умирая, просил похоронить его неподалеку, чтобы сладостный этот звон плыл над его могилой. Это была священная для пражан просьба, и вот он лежит здесь, прямо на площади, рядом с пышной католической часовней, между двумя шумными ресторациями, мертвый среди живых. Шурша по древним камням Лоретанской площади, подъезжают машины и автобусы из всех стран мира, на мостовую выпрыгивают мальчишки и девчонки шестидесятых годов, степенно выходят пожилые туристки с кинокамерами и блокнотами, седые пожиратели километров. Все читают надпись — «Беляков», и каждый представляет себе при этом что-то свое. Молодым кажется, что здесь упокоился кто-то древний-древний, как Лоретанская площадь. Пожилые вспоминают желторотых своих птенцов, погибших на той страшной войне. А мне вспомнилась там вот эта доска на углу двух ярославских улиц и тихие здешние деревни, где выходят на работу в поле уже получившие пенсию солдатские матери и солдатские вдовы — многие тысячи матерей и вдов. Для одной из них этот парень, что лежит на Лоретанской площади, был самым большим сокровищем на земле, дороже всех сказочных сокровищ знаменитой Лореты. Где она доживает сейчас в одиночестве свой век — под Улеймой или Даниловом, под Берендеевом или Пречистым, под Семибратовом или Некоузом?..

Секретарь обкома Лисов уже кончал прием, и секретарша сказала, что я могу подождать конца беседы прямо в кабинете. Лисов был при полном параде: в галстуке и белоснежной сорочке. Уже из приемной был слышен его рокочущий голос. Что и говорить, красив был секретарь. Сейчас он молча кивнул мне, продолжая листать документы пожилого железнодорожника, сидевшего перед ним. Дело у того было довольно обычное. Когда-то он въехал к жене и теще в маленький домик на ярославской окраине и почитал себя счастливым. Теперь комнатенка деревянного домика, да еще без удобств, стала тесна и неудобна для семьи. Его поставили на очередь, но очередь двигалась очень медленно, а в этом году их станция вообще не сдавала ни одного дома. И вот он просил помочь. Жилищный кризис в Ярославле все еще был острым, и железнодорожник чувствовал, что какой-нибудь из очередников, находящихся в критическом положении, может снова его обойти. Лисов, продолжая листать его партбилет, военный билет и другие бумаги, звонил всяким начальникам с железной дороги, просил, уговаривал и мрачно кивал, словно признавая грустную правоту их аргументов. Вот он задержался на какой-то странице в военном билете, что-то заметил и перестал листать. Я взглянул на просителя. Его нетрудно было понять: он воевал и потом проработал тут на дороге лет двадцать, этот немолодой железнодорожник. Теперь он ждал, чтоб секретарь его обнадежил, несмотря на все неудачные звонки. И Лисов не обманул его ожиданий. Он положил трубку, протянул документы их хозяину, улыбнулся ослепительно и белозубо:

— Я похлопочу. Все, что будет возможно. Говорю вам как разведчик разведчику.

Железнодорожник встал. Выражение обиды впервые покинуло его худое длинное лицо. Он прощался, благодарил, еще раз сказал спасибо от двери, а Лисов уже перебирал какие-то документы, расспрашивал меня то о Москве, то о специфике моего труда, то о заработках...

Договориться с ним было нетрудно. Он сам тут же развивал предложенную ему идею и легко доказал мне, как и в прошлый раз, что он лично за развитие туризма и что предложенный им в прошлом году план превращения Ростова в комплексную туристскую базу предусматривает также маршрут Углич — Борисоглебские Слободы — Ростов.

— Нужно все ставить на широкую ногу, — сказал он. — Нужны фирмы, мощные, влиятельные туристские фирмы. Такие, как болгарский Балкантурист, это же целое государство. А может, еще более мощные нужны...