Карта сайта

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ - часть 3 - Бывая в Ярославле ...

Бывая в Ярославле, я каждый раз брожу по советскому залу здешнего музея, разглядывая фотографии. Вот они, вожди и деятели тех времен, совсем молодые, кудрявые, с безмятежным взглядом, лихие и бесшабашные, задумчивые и отчаянные, в военной и полувоенной одежде. Мятеж, «баржа смерти», сотни замученных. Фотография молодой женщины, секретаря губчека: у нее ясный и беспощадный взгляд. Потом она тоже была замучена. Закгейм, Нахимсон — видные большевики. Нахимсон был убит во дворе гостиницы «Бристоль» (теперь это «Волга» на улице Кирова). Кровь, кровь, кровь... Интереснейшая фотография — слушатели курсов ликбеза, ликвидации безграмотности среди коммунистов: бородач в толстовке, парень в кепке, из-под которой выбивается чуб, совсем молоденький парнишка в рубахе с закатанными рукавами. И рядом цифры: из трех тысяч коммунистов области тысяча двести четырнадцать оказались совершенно неграмотными, а тысяча сто семнадцать малограмотными. Потом — суровые двадцатые годы. Ломка всего старого, голод, труд, песни, лозунги. Потом были тридцатые, еще посуровей... Довоенные, многолюдные колхозы и зарождение крупной современной промышленности в Ярославле. А потом — великая кровопролитная война...

Что им пришлось видеть и пережить, «детям солнца», сидящим теперь на скамейках Демидовского сквера? Я смотрю на них и думаю, что теперь уже трудно понять, кто из них руководил, а кто просто стоял у станка. Кто получает персональную пенсию в сто двадцать, а кто свои полета. Старики так похожи друг на друга.

Демидовский бульвар, старые тенистые улицы, шеренги словно бы не тронутых временем таинственных старинных домов и цепочка древних церквей вдоль Мед-ведицкого оврага... Это едва-ли не самые прекрасные на всей Волге городские кварталы. Бродя по городу в ожидании вестей от капитана, я решил посмотреть и новую часть города. Несколько трамвайных остановок, и вот они начались уже — кирпичные ярославские Черемушки. Грешен, люблю я однообразие этих Черемушек в разнообразных наших городах. Знаю, что крайне несовершенны в архитектурном отношении эти районы, знаю все их неудобства, потому что самому пришлось жить и на Юго-Западе, и в Мневниках, и в Рублеве, ездить в набитых битком автобусах. И все-таки — люблю. Видя их, всегда думаю, что вот столько людей получили наконец комнаты или отдельные квартиры. Столько людей радуется, откручивая кран на кухне, зажигая газовую горелку или напуская воды в ванну. Самые общительные люди радуются при этом, что остались наконец без соседей. А пообщаться? Пожалуйста. Вот они стоят у ворот большой компанией — рабочие после смены — и беседуют о чем-то, неистово стучат костяшками домино по деревянным столикам во дворе...

В большинстве своем это все недавние жители Любимского или Тутаевского, Борисоглебского или Ростовского, Мышкинского или Даниловского районов. Они уже завзятые горожане, и только во время отпусков еще тянет их в родные места. Как им живется здесь?

Я прохожу квартал за кварталом, а новый район все не кончается. Новая закусочная, новый гастроном. А вот новый магазин «Природа». Ребятня толчется около: наверное, продают рыбешек или птичек, меняются зверьем и кормом. Я подхожу ближе. Ребята окружили какого-то невысокого молодого парня в очках и теребят его:

— Лев Петрович, а какой корм для канарейки? А для этой вот рыбки какой? Лев Петрович, где эти рыбки раньше жили?

— Эти в Амазонке. Ты что ж, не знаешь, река такая в Южной Америке? Там температура воды двадцать четыре — двадцать пять градусов, так и дома поддерживай. Там, в Амазонке, вода мягкая и кислая, понятно?

Учитель, наверное. Биолог. Потом, когда ребячьи вопросы стали иссякать, я пробился к парню, и мы с ним разговорились. Оказалось, он просто любитель, работает слесарем на асбестовом и все свободное время посвящает рыбкам, канарейкам, голубям... Он пригласил меня зайти в гости, и мы дошли, беседуя, до его дома — он жил здесь же, неподалеку. Детишки его были где-то на отдыхе, а жена дома: читала у окошка. В квартире у него все время что-то булькало, шелестело и щебетало; переливалась по трубкам хитрой системы вода, подведенная к аквариуму, трепыхались сорок канареек в своих клетках, и книжки в доме тоже были все про это — про зверюг, и птичек, и рыбок, — наши, немецкие, чешские и польские книжки. Во дворе против подъезда стояла оборудованная по последнему слову техники голубятня. Голуби были первым его увлечением, а уж потом он переключился на канареек и на рыбок. За полчаса разговора он выложил мне столько сведений о всяком зверье, что я спросил, не читает ли он где-нибудь курс лекций. Лев Петрович сказал, что он шефствует над детским парком, тем, что на Советской площади. Он объяснил мне, что, конечно, может, это все с его стороны забава и развлечение, но вообще-то интерес к животным необходимо развивать у детей для того, чтоб воспитать у них бережное отношение к природе. Да и вообще чтоб воспитать их приличными людьми. Прощаясь, он проводил меня до двери, на которой висела солидная медная дощечка с его фамилией и именем-отчеством: очень солидный и знающий человек был этот молодой слесарь с асбестового завода.

Я вернулся в центр. Нужно было подумать о ночлеге. Я уже дважды заходил в «Волгу», но теперь окончательно стало ясно, что мест не будет. Были еще две гостиницы на площади Волкова. В «Центральной» у окошечка я увидел большую очередь. Лица у всех ожидающих были унылые, и я понял, что надежды на место мало. Два шофера спали на стульях, упершись лицом в спинку.

«Поезжайте на новый автовокзал, — сказала администраторша.

Там переспите». Я вышел на площадь, обошел застроенный лесами волковский театр и оказался в начале бульвара. Это был Первомайский бульвар, излюбленное место для вечерних прогулок. В какой-то степени Первомайский бульвар выполняет здесь роль городского «бродвея». Конечно же, Ярославль не Пошехонье, и, побродив вечер по Первомайскому бульвару, ты еще не будешь знать полгорода, но, во всяком случае, это весьма людное место. Когда стемнело совсем, часть гуляющих перебралась в садик Дома офицеров, а часть в другой садик, поближе к Волге, — на танцы...