Карта сайта

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ - часть 2 - Дальше все было еще романтичнее ...

Дальше все было еще романтичнее. Вдовствующая королева влюбилась в самого могущественного сеньора Франции графа Рауля Валуа, и граф женился на ней, несмотря на то что, во-первых, он был родственник покойному королю, во-вторых, уже был женат, а в-третьих, римский папа решительно протестовал против этого брака. Папа отлучил графа от церкви и объявил брак недействительным, но это не помешало супругам прожить счастливо и безбедно двенадцать лет, что уже по тем беспокойным временам считалось довольно долгим сроком семейного испытания. Дальнейшая королевина судьба точно неизвестна. Видимо, она возвратилась ко двору своего сына-короля. Существует, впрочем, легенда, что она вернулась в Россию, но Карамзин опровергает ее, заявляя, что «честолюбие, узы семейственные, привычка и вера католическая, ею принятая, удерживали сию королеву во Франции». Так или иначе, дочери Ярослава Мудрого, основателя нашего областного центра, довелось, по словам русского историка, стать «прародительницей Бурбонской и Орлеанской династий», каковой факт, насколько я помню, сильно взволновал меня во время моей матросской вахты, потому что эти династии вследствие непрерывного чтения Дюма кровно интересовали тогда нашу команду.

Что же касается заложенного Ярославом города, то он рос и украшался, особенно после вхождения в Московское княжество. Стоял этот город на самых разнообразных торговых путях древности, а после открытия дороги в Беломорье и вовсе стал важнейшим перевалочным пунктом. Добравшись до Ярославля, англичане, например, стали отправлять отсюда свои торговые экспедиции на Восток, а в самом Ярославле в начале семнадцатого века было уже двадцать восемь факторий иноземных купцов, и по сбору торговых пошлин город занимал третье место в стране. По количеству же населения в семнадцатом веке город шел сразу после Москвы. Это был золотой век Ярославля. Золотой век его торговли. Золотой век архитектуры. Золотой век живописи. Дивно изукрашенный каменными зданиями, город мог соперничать с самой Москвой. Его храмы превосходили московские и размерами своими, и каменным узорочьем, и разгулом красок, и росписями. Строили эти храмы, соревнуясь друг с другом, богатые ярославские купцы, вернее, строили «каменные здатели», а заказчиками были купцы. И мастера и заказчики происходили из посадских да из крестьян, и вкусы у них в общем-то были одинаковые, оттого и сказались так ярко черты народного творчества в зодчестве Ярославля. На могучих ярославских пятиглавых церквах, похожих на суровые древнерусские соборы, играли красками веселые изразцы, да росписи, да украшения... Что же до ярославских росписей той поры, то в них все специалисты в один голос отмечают «обмирщение», а проще говоря, отступление от канона и приближение к жизни, к скромной природе Ярославщины, к людям, к их быту и облику, к архитектуре здешних городов.

Возвращаясь на судно, мы всегда проходили с ребятами по Советской площади, мимо церкви Ильи Пророка, и каждый раз — днем ли, залитая солнечным светом, в дождливый ли вечер, за сеткой дождя, ночью под лунным светом — вставала она перед нами удивительным и веселым теремом. А однажды в дневную пору заглянули мы с нашим боцманом Толей внутрь храма и застряли на добрый час — до того интересно расписана она была изнутри, эта знаменитая церковь. Что касается меня, то я, держа перед носом путеводитель, облазил тогда же чуть не все ярославские церкви. И поразило меня, что так мало слышал я раньше о столь замечательном русском городе.

У набережной неподалеку от сквера стоит новый памятник Некрасову, сказавшему однажды о Ярославле: «Всему начало здесь, в краю моем родимом!» И хотя Некрасов это сказал, конечно, о себе, о детстве своем, о привязанности своего творчества к этой Обобранной губернии и Пустопорожней волости, хотя смысл этих слов был достаточно ясен, мне подумалось как-то, что они могли бы иметь и другое значение. Ведь именно отсюда вышли многие славные деятели России, именно здесь была построена одна из первых русских мануфактур, здесь возник первый русский национальный театр, первый в России провинциальный лицей — Демидовский, первый в России провинциальный журнал — «Уединенный пошехонец». «Всему начало здесь...»

Наша стоянка у ярославского пляжа была в то лето недолгой. А этим летом, еще до поездки на Ярославщину, я списался со своим капитаном, и мы договорились, что ребята подберут меня в Ярославле, когда снова пойдут вверх по Волге. И вот теперь я каждый день ходил на Стрелку, к пляжу, ожидая увидеть перегонное судно на старом месте.

Удивительно хорошо в эти жаркие дни на Демидовском бульваре. Пахнет разогретой землей, свежескошенным сеном, деревьями. Долетает прохладный ветерок с Волги, приносящий то запах лугов, то привкус солярки, то гудок буксира. На бульваре удобные скамейки на медвежьих лапах (в память о той лютой медведице), а на скамейках с утра до позднего вечера — пенсионеры, которых здесь, может не без влияния одной из самых популярных постановок местного театра, называют «дети солнца».

Дети солнца... Сидя рядом с ними на солнцепеке, я думаю об этом прозвище. В нем ирония, ласковая снисходительность, иногда раздражение человека, который и сам бы не прочь понежиться, да вот надо бежать на работу. Пенсионеры разговаривают о разных своих делах, чаще это не дела даже, а так — сведения о температуре воздуха, о самочувствии, аппетите и сне, о детях и родственниках, квартирных соседях. А я думаю об их прошлом, о долгом пути к скамейкам Демидовского сквера.

Им выпало нелегкое шестидесятилетие. Сперва смутные годы нарождения века и первая русская революция. Тогда вдоль Демидовского сквера шли рабочие Большой мануфактуры, огромная колонна, восемь тысяч обобранных. Среди дня со стороны Демидовского сквера появилась казачья сотня Донского полка. Плети, крики, стрельба... На похороны убитых через два дня вышло уже двадцать тысяч человек; огонь разгорался. На венке от Ярославского комитета РСДРП было написано: «Шагайте без страха по мертвым телам, несите их знамя вперед».