Карта сайта

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Ярославль красоты неописанной. Всюду Волга и всюду история...

Аполлон Григорьев

 

Возвращаясь с берегов нового моря, я остановился в Ярославле, шумной и довольно обширной столице Ярославской области. И до и после этой остановки случалось мне бывать здесь, и при этом на память неизменно приходил первый мой приезд в Ярославль. Это было тоже летом, несколько лет назад.

Я в то лето нанялся матросом в специальную морскую экспедицию, перегонявшую с Юга новые речные суда через Арктику в реки Сибири. Чтобы добраться до Белого моря, нам пришлось тогда пройти сперва почти всю Волгу, до Рыбинского моря. Времени у нас было достаточно, в Архангельск нужно было поспеть только к концу июля, так что мы заходили чуть не во все волжские порты. И вот однажды июньским вечером мы подошли к Ярославлю. Мы здорово устали за длинный летний день, хотелось скорей уж стать на якорь, отдохнуть и, может, даже еще сойти на берег. У самого города мы приблизились к берегу, и теперь нам хорошо виден был уходящий от нас в глубину города высокий край оврага с куполами церквей. Мы подошли к пляжу и решили тут стать. У берега среди пляжных грибков торчал столб с каким-то объявлением.

— Посмотри, Боря, что там написано! — крикнул мне капитан.

— Насчет купанья, наверно, что-то тут запрещается, — беспечно отозвался я с палубы. После этого ребята спустили шлюпку, и мы еще с одним матросом поплыли к берегу: решили швартоваться к этому столбу с вывеской. И только когда мы пришвартовались и отерли пот со лба, а товарищ мой закурил, я удосужился прочитать толком эту вывеску. Там было написано, что швартовка судов у пляжа строго запрещена. Однако мы тогда преспокойно простояли на этом месте несколько дней. И лучшего места нам было, конечно, не найти. Мы стояли у самой Стрелки, там, где выходит к Волге Медведицкий овраг и соединяется с Волгой, у той самой площадки между Волгой и Которослью, где когда-то стоял рубленый ярославский кремль и где возник некогда сам город. Это была самая красивая часть красивейшего из волжских городов, а рядом был любимый сквер ярославцев. В те дни как раз закончились выпускные экзамены в школах, и светлыми июньскими ночами выпускники в черных костюмах и выпускницы в белых бальных платьицах бродили по Демидовскому скверу, пели что-то в круглой белой ротонде, а наш радист Дима время от времени заводил им что-нибудь из нашей граммофонной коллекции, чаще всего Шаляпина или разухабистые английские песенки с долгоиграющей пластинки.

Помню, как мы бродили тогда с ребятами по Ярославлю, как просидели целый вечер на Первомайском бульваре и даже танцевали как-то в садике Дома офицеров, а потом еще провожали с радистом двух ткачих на Ветошку. А однажды вечером, когда ребята все сошли на берег, а я остался на вахте, начал я листать всякие книжки и справочники, добытые в городе, и вот тогда понял, в какой удивительный уголок Ярославля привел нас случай. С этим уголком связано было самое первое упоминание о Ярославле, и одна из местных легенд гласила:

«В области Ростовстей, при брезе реки Волги и Которосли ле-жаше некое место... И сие место бысть зело пусто: зане высокая древеса растуща, да травяны пажити... обретахуся... И сие бысть селище рекомое Медвежий угол, в нем же насельницы человецы поганыя веры — языцы, зли суще».

В Ростове в это время уже княжил Ярослав, а тут было селение Медвежий угол, где жили язычники-меряне, которые ловили рыбу, пасли скот, охотились «и сими себя насыщаху». А поклонялись они идолу, имя которому было Волос, или Велес, «сиречь, скотий бог». Этому идолу курили они жертвенные курения и приносили жертвы, сожигая животных, а в тяжелое время, если верить легенде, и людей.

«Но в некоем лете прилучися благоверному князю Ярославу плыти на ладиях с сильною и великою ратью по реке Волге, у правого брега оной, идеже стоя то селище, зовомое Медвежий угол». Тут-то увидел князь, как «некии людии жестоцы наноси гибель судом, шествовавшим с товары по Волге, купцы же на суд-нех сих крепко обороняшеся, но не возможе одолети силу окаянных, яко разбойницы сии и суда их предаваху запалению огненну». Тут не вытерпел благоверный князь Ярослав, вступился за купцов и, победив неверных, на том самом месте, «идеже некое сточие водно исходи в Которосль», то есть неподалеку от нашей стоянки, где соединяются оврагом Которосль и Волга, стал поучать этих людей, как им жить и как им молиться. Недаром же поучающего этого князя прозвали Мудрым.

Язычники обещали исправно молиться, платить оброк, но только «не хотяху креститися». Князь вернулся в свой Ростов, однако по прошествии некоторого времени снова нагрянул в Медвежий угол, уже с духовенством. «Но егда входи в сие селище, людие сего напусти от клети некоего люта зверя и псов, да растешут князя и сущих с ним. Но Господь сохрани князя: сей секирою своею победи зверя, а псы, яко агнцы, неприкоснувшася никомуждо от них... Град сей благоверный князь Ярослав назва во свое имя Ярославлем, насели его христианами, а в церкви постави пресвитеры, диаконы и клирики». Так говорит легенда. Потом язычников, населявших раньше Медвежий угол, обратили в христианство, а секира и лютая медведица, которую на князя выпустили, перекочевали на ярославский герб.

С этого мудрого Ярослава и начался «город, каких очень не много в России». Последние слова принадлежат Александру Островскому, и можно было бы привести много подобных отзывов, потому что очень многим великим и невеликим людям, так же как и мне, Ярославль показался самым красивым городом на Волге. Что касается мудрого Ярослава, основавшего город, то его род не только в Ярославской области или в России, но и во Франции пустил прочные корни. В середине одиннадцатого века к Ярославу заявилось посольство французского короля Генриха Первого просить его дочку Анну Ярославну в жены. Посольство, возглавляемое епископом, увезло княжну во Францию, где ей представилась возможность познакомиться с будущим мужем, а заодно и обвенчаться с ним в Реймсе. Жили они согласно, и на многих актах государственного значения король писал: «с согласия супруги моей Анны» или «в присутствии королевы Анны». Так что, судя по всему, русские женщины уже в одиннадцатом веке пользовались большим влиянием в собственной семье. Одно омрачало жизнь королевской четы: отсутствие детей, что в королевском звании всегда воспринимается особенно болезненно. Анна перешла в католичество и дала обет построить монастырь, если наконец понесет. И понесла. Она родила Филиппа, будущего короля, построила монастырь в Санлисе, а вскоре тридцатишестилетняя королева овдовела и удалилась в Санлис.