Карта сайта

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ - часть 4 - Едва мы вышли из-под Силонского острова ...

Едва мы вышли из-под Силонского острова, лодку стало сильно качать и заливать водой. Потом мы повернули, и заливать стало меньше, но мы успели уже промокнуть насквозь. Теперь дул резкий холодный ветер, и все небо затянуло облаками. Невдалеке виден был подтопленный берег, низкорослый лесок и острова, точно зеленые наросты на воде. Иногда совсем близко подступали частоколы мертвых затопленных березняков и сосен. Иногда мы проплывали мимо торфяных островов. Это были всплывшие торфяники. Бывали среди них очень прочные острова, заросшие молодым лесом. Калецкая рассказывала мне, что такие острова даже лося выдерживают, а уж зайцы, лисицы, еноты и крысы на них встречаются очень часто. Пейзаж был мрачный, однообразный, и я только диву давался, как отличает Виктор эти бесчисленные заводи и протоки. Мы повернули в один из заливов и минут через двадцать изнурительной езды на пронизывающем ветру вошли в узкий рукав, обозначенный вешкой. «Скоро дом», — сказал лесник. Щеки у него покраснели от холода, нос посинел, щетина топорщилась, но глаза были пронзительные, острые.

Мы подошли к берегу. Невдалеке виднелись два домика, стог сена и плетень.

Виктор, наскоро попив чаю у лесника, двинулся в обратную дорогу, а я отправился в лес. Распогодилось, вышло солнышко, подсушило траву. Лесников сынишка, курносый, веснушчатый пацан в кепке с необъятным козырьком, в больших сапогах и вельветовой курточке, украшенной десятком всяких значков, вывел меня в лесок за домом и показал мне черничник. Столько черники я сроду, конечно, не видал. Было даже неинтересно собирать — как на плантации, рви да рви, пока не устанешь, пока не почернеют зубы и губы. Много было также лосиных следов и свежего лосиного помета.

За обедом лесничиха рассказывала, что как-то пошла она за грибами и смотрит — лосиха за ней идет. Она побежала, и лосиха тоже — за ней. Тогда лесничиха легла на землю, а лосиха постояла, постояла и ушла. Лесник тоже стал рассказывать про встречи с медведями и с другими зверьми, и звери во всех этих рассказах получались довольно безобидными, а люди пугались напрасно.

После обеда я вышел на крыльцо и огляделся. Кругом была непотревоженная тишь. Лесниковы детишки разбрелись кто куда. Старшая, Валя, курносая и веснушчатая, такая же милая, как братья, села за книжку. Она с утра, не отрываясь, читала какой-то толстый роман.

От разбросанного сена поднимался легкий парок. На опушке паслась лошадь. Где-то под берегом шумно плеснула рыба... Потом я увидел лесника. Он сидел и курил совсем рядом со мной, на чурбачке, ссутулившись, как очень усталый человек, много поработавший на своем веку. Я подсел к нему молча, и он первый начал разговор. Он, наверно, просто соскучился здесь без собеседников, потому что вообще-то не казался человеком особенно уж разговорчивым. Он стал рассказывать мне о детях, о здешних невеликих заработках, о всяких домашних делах. Потом спросил, правда ли, что в библии рассказано все, как будет, и все предсказано с точностью. Кое-что он слышал из третьих рук, и его, как многих, отчего-то больше всего интересовал апокалипсис. Я спросил, давно ли он здесь, и он ответил, что поселился тут давно, еще до заповедника.

— А что тут тогда было? — спросил я, оглядывая лес и гладь залива.

— А что и везде по этим местам, — сказал он равнодушно. — Море строили. Я-то сам не строил. Я стрелком охраны. А с сорок седьмого мы стали в заповеднике...

После этого разговора загадочная красота далекого кордона на берегу словно стала населена призраками. Эти люди, что находились здесь раньше, не давали мне теперь покоя. Я искал следы их натруженных ног — и находил. А может, мне просто казалось, что находил. Вон шлак, куски железа — здесь была кузница. Что тут ковали? Вот остатки стены, кусок проволоки в лесу...

Назавтра я ушел с утра в лес, к озеру Утешкову. Гропка в лесу поросла черничными кустами, а озеро было страшное, среди болот и лесов, словно бы укрытое от людей. Большая птица с криком сорвалась с засохшей ели и полетела над самой водой. На обратном пути я вышел к берегу, засоренному плавником. Обглоданные палки и корни напоминали кости.

В избе Валя, лесникова дочка, дочитывала толстый роман.

— Интересно? — спросил я.

Она улыбнулась мечтательно, отсутствующе, а потом снова уткнулась в книжку. Валя училась в медицинской школе в городе, а на каникулах помогала матери по хозяйству и читала запоем. Когда она родилась, здесь уже, наверно, был заповедник, и какое ей до всего дело — до прежней отцовской службы, до прошлогоднего снега...

После обеда ветер усилился, и на волнах в заливе показались белые барашки. Виктор должен был приехать после обеда на моторке и увезти лесничиху с козой. Она собиралась в Весьегонск на воскресный базар и для этого должна была поспеть к утреннему теплоходу.

— Не приедет Виктор, — сказал лесник. — Что ты, такой ветер...

Я надумал сегодня же непременно уйти обратно в Борок. Увидев, что Виктору к нам не добраться, я решил отправиться пешком.

— Дойдешь, чего там не дойти, — приговаривал лесник, объясняя мне дорогу.

Мы стояли с ним у ограды, и тут вдали среди волн залива показалась темная точка. Мы ждали ее приближения. Вскоре уже можно было различить лодку, отчаянно нырявшую среди волн. Мы все ждали, стоя на ветру и дожде. Потом лодка причалила наконец, и на берег вышел Виктор, промокший до ниточки, с лицом, посиневшим от холода.

— Ну, герой, — как-то неодобрительно похвалил его лесник, а потом с тревогой посмотрел на жену. — Может, все же не ехать тебе, — сказал он ей. — Черт с ним, с базаром.

Виктор ждал. Я уже прыгнул в лодку. Лесник долго совещался с женой, а потом лесниковы ребятишки побежали к дому. Лесничиха суетилась у самой воды, а ребята тащили к лодке упиравшуюся козу. Мы сели. Лесничиха тщательно закуталась в брезент и накрыла козу. Виктор отдал мне свой плащ.

— Мне все равно, — сказал он. — Я уже насквозь промок.

Швырять нас начало сразу, как отчалили.

— Витя, поближе держись к берегу! — крикнул с берега лесник.— А ты, Евдокия, слышишь? Если что, черт с ней, с козой, сама спасайся.

— Бог не выдаст, свинья не съест! — сказал я.

Лесничиха шептала что-то побелевшими губами. Мне даже странно показалось, что они так боятся. Ведь это было их море, их детище. А потом я подумал, что они оттого и боятся, что лучше моего знают норов своего моря.

Волны наскакивали то справа, то слева, и Витя едва успевал выруливать, а я все черпал и черпал воду со дна какой-то банкой. И не подвластная никаким законам, металась волна, то вздымаясь по воле неистового ветра, то отталкиваясь от каких-то неведомых ям и бугров на дне этого наспех построенного моря.

— Чтоб ему неладно, — сказала вдруг лесничиха. — Два сына у меня тут утонуло. Один восьмилетний. Пошел купаться да ногами в плавнике застрял. А другому тридцать уже было. Катер их на елку под водой напоролся. Тоже утонул. Женатый был уже...

Я вспомнил испуганные глаза лесника, провожавшего нас на берегу. Он знал, как это просто здесь, — одна волна справа, вторая слева... Оттого и умолял жену не держаться в случае чего за добро, черт с ней, с козой...

Нас снова накрыла волна, и мне снова пришлось вычерпывать воду банкой. Виктор, посиневший от холода, вцепился в руль, стараясь держаться поближе к берегу. Однако даже такому новичку, как мне, было ясно, что добраться до берега или хотя бы до острова здесь будет не просто.

Нас заливало, сносило в море и заливало снова... В конце концов, измученные и мокрые, мы все же добрались до Борка, и я побежал под дождем в гостиничку.

Уезжал я в воскресенье. Кын белозубо улыбался мне на прощание. И старик Арендт грустно шутил. «Благословляю вас на все четыре стороны», — сказала Вероника. У пристани я увидел Ираиду Евдокимовну и попрощался с ней.

Теплоходик огибал Силонский остров, и вскоре его бор-беломошник заслонил от меня сладостную, созданную людьми красоту главной усадьбы заповедника и ими же сотворенную дикую и мрачную красоту берега...