Карта сайта

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ - часть 3 - Мира Львовна охотно рассказывает про всякое ...

Мира Львовна охотно рассказывает про всякое зверье и неохотно про себя. Да что там: попала сюда сразу после войны, еще на практику. А в войну была на фронте, военфельдшером.

Подходит Кын, и мы идем к Ираиде Евдокимовне ужинать. Дочка и племянница хозяйки сегодня щеголяют в тренировочных костюмах, совсем городские девчонки. Да в общем-то Борок и не похож на деревню.

— Кын, иди скорей, — кричит Ираида Евдокимовна. — Иди. Новости дня. Может, Вьетнам покажут.

Мы ждем. Но Вьетнам сегодня не показывают, показали рыбаков, и на экране долго-долго сыплется серебристым потоком рыба. Любят они эту рыбу, кинооператоры.

После ужина я гулял по берегу залива, а когда вернулся, у нас в комнате еще не спали. Арендт рассказывал Кыну о чем-то в полумраке: свет они не зажигали. За стеной Вероника глухо читала стихи.

— Я вот тут рассказывал молодому человеку,—сказал Арендт, — как я обнаружил влияние серой ольхи на травостой. Это все там же, в Карелии. Там у нас была опытная станция Ьел-балткомбината, и меня туда отправили... А потом вернулся. Работать стал неплохо, у Леона Абгаровича Орбели. Но в сорок девятом меня вдруг снова. А жена этого больше не вынесла: сошла с ума...

Мы молчим. Что сказать? Все позади. Его молодость и его наука. Жены тоже нет. Остался город, «знакомый до слез», сын. Внучка вот осталась, стихи все время читает. Может, она артисткой стать хочет. А может, просто любит стихи...

Я рассказал Арендту про мои утренние сомнения и увидел, что разговор этот ему неприятен. Помолчав немного, он сказал, что не всякий научный сотрудник, даже со степенью, — это ученый. Он сказал, что, по его мнению, ученый — это человек философски настроенный, человек, имеющий философскую систему. Он сказал, что учитель его Леон Абгарович Орбели был благороднейший человек, и было множество других благороднейших людей. И он несколько раз, слегка грассируя, произнес это слово — благороднейший, и я понял, что и благородство он тоже считает качеством, необходимым для всякого ученого. Он сказал, что профессор Римский-Корсаков был благороднейший человек, ничего и никого не боясь, приезжал к ним, хлопотал за ученых, устраивал их на Опытную станцию. Он сказал мне, что Юрий Дмитриевич Цинзерлинг был благороднейший человек — тоже приезжал к ним, собирал у них научные заметки, а потом печатал в журнале «Природа». Хотя подписи тогда нельзя было поставить, а просто «Опытная станция Белбалткомбината». Сейчас уже, совсем недавно, когда он, Арендт, отдавал в печать заметку о венерином башмачке, орхидее, которая растет там, где выходят на поверхность доломиты, он написал посвящение: «Светлой памяти Ю. Д. Цинзерлинга». Но его редактор, молодой научный сотрудник, сказала, что посвящение лучше снять на всякий случай...

И Арендт долго еще ворочался, и вставал среди ночи, и выходил на двор, и входил, и выходил снова, и я думал, что хотя он и купается до таких лет в здешней ледяной воде, а здоровье-то у него, наверно, порядком расшатано. А за стеной до полуночи звучал глуховатый голос Вероники, читавшей стихи...

Я слушал, как ворочается старый Арендт, и думал, что он совсем не из прошлого века, этот странный старик...

А утром он дал мне июньский номер журнала «Природа» за 1937 год, где была напечатана его неподписанная статья о серо-ольшаниках полуострова Заонежье. «Судьба меня забросила в страну, где бродят руны Калевалы». Помощник пастуха вспоминал эти строки Баратынского, бредя за стадом. Потом он приводил другую строчку из «Калевалы»: «По лесам ольховым пашни...» В Заонежье он услышал пословицу: «Где ольха — там трава». И он стал искать: человек был жив, он даже остался ученым. Он написал маленькую статейку о благотворном влиянии серой ольхи на травостой и передал ее для печати.

Я закрыл журнал и оглядел со своих бревен, где я, как обычно, читал поутру, знакомый мирный пейзаж. Мне вспомнилась недавняя поездка из Повенца в Петрозаводск, беловолосые карелки, беспечная болтовня в автобусе, замшелые сосны за окном, сумрачный лес, а потом Петрозаводск и веселый вечерний парк...

Ветер шевелил обложку старого журнала. Разогретые бревна пахли смолой. И еще пахло свежей стружкой: рядом с нашей гостиницей плотники заканчивали летний павильончик столовой. Гуднул теплоходик у пристани, за усадьбой главного лесничего заржала лошадь. Утро было счастливое и солнечное, ветерок с залива обдувал нагретую солнцем голову. Ветерок с залива шевелил листы журнала, и я все-таки прочитал его, этот журнал, от корки до корки, потому что прошлое не рукопись под пером редакторов. Его нельзя ни отредактировать, ни приукрасить, ни сократить...

Тихий, миловидный и даже сладостный Борок на подмытом берегу Моложского залива больше не казался мне обетованной землей.

За завтраком Витя рассказал, что сегодня утром пришел пешком из Бора Тимонинского тамошний лесник.

— А где это?

— У, на краю света. Край Ярославской области. Он пешком километров двадцать, наверно, протопал, все лесом. На моторке ближе, да волна сегодня сильная. Вот где глушь-то...

Мне вдруг нестерпимо захотелось в самую глушь, на какие-то почти нехоженые тропки, в избушку сурового лесника, который прошел сегодня в одиночестве двадцать километров лесом.

Витя обещал поговорить с лесником, а мне велел собираться. Я побросал вещи в рюкзак, забежал в сельмаг купить продуктов на ближайшие дни, а потом пошел в контору, к Виктору.

Лесник сидел у Вити-ного стола, сбоку. Он был и правда похож на человека, который только что вышел из тайги, — обросший трехдневной щетиной, заскорузлый, с облупившимся носом, в ватной телогрейке, огромном брезентовом плаще и высоких сапогах. Виктор сказал, что он отвезет нас на моторке, и мы втроем отправились к берегу.