Карта сайта

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ - часть 2 - Мы разрабатывали методику истребления ворон ...

— Мы разрабатывали методику истребления ворон. И еще разрабатывали методику привлечения на гнездовье мелких насекомоядных птиц, для лесостепной полосы...

— Но у вас тут не лесостепная полоса, — сказал я.

— Нет. Но ведь мы откликались на самые острые проблемы. Всегда были на переднем крае...

И тут мне вспомнился разговор, который я слышал после экскурсии с «представителями». Приезжие говорили с директором о новом музее заповедника. В старом большое место занимала кукуруза, которую заповедник последние лет пятнадцать активно «продвигал на север».

— А початки эти куда?—спросили приезжие и усмехнулись.

— А это я б курам скормил, — сказал директор и тоже усмехнулся понимающе. Все всё понимали. Все были хорошие люди. И заместитель по научной, который лет пятнадцать посвятил этим самым початкам, ей-богу, был чертовски приятный мужик...

— Какая отметка уровня воды могла бы обеспечить и землепользование, и судоходство? — спросил я. — Вообще, каково ваше мнение о затоплении этих низменных земель? С точки зрения ученого...

— Зри в корень, — сказал орнитолог. — Зри в корень. Есть высшие соображения. И нам с вами не скажут. Судоходство важнее. И многое еще. Зри в корень.

Все было загадочно и скучно.

— Но мнение-то свое иметь можно.

— Это никому не интересно. Инженеры лучше нас знали, — сказал орнитолог. — И там... — он увел палец куда-то в высоту. — Там тоже лучше нашего заповедника знают...

Я не стал ему говорить, что для этого и заповедник создавали, чтоб услышать его мнение. Не стал говорить, что солдатское его послушание еще и не нужно никому; да и солдаты теперь тоже все вылезают с рацпредложениями, а стало быть, имеют «рацею» собственный разум, пекутся о рациональности... Зачем зря говорить, если человеку так удобнее и так спокойнее.

И все же разговор этот да и последнее посещение здешней библиотеки не давали мне покоя. Сидя на нижней доске створов у тихого безлюдного мыса, я в который раз перебирал в уме статейки о заповеднике из библиотечной подшивки, где рекламировались поочередно то успехи в окончательном продвижении на север неподдающейся кукурузы, то широкие перспективы победоносного продвижения абрикосов, которые вот-вот наводнят Север своими ароматными плодами. И снова вспоминал разговор с орнитологом...

Я смотрел на замусоренную гладь залива, и передо мной вставали веселые дубравы, о которых рассказывал лесовод Кудинов. Изобильные заливные луга. Шумная ярмарка на базарной площади старой Мологи... И довоенные колхозы, тучные стада на лугах, клевер, люцерна и тимофеевка, колышимые речным ветром... И никто не мог мне объяснить, почему, скажем, тут должно быть море, а не двухсоткилометровый канал с гарантированной глубиной, не цепочка маленьких водохранилищ или еще что-нибудь менее грандиозное, эпохальное и беспощадное? И еще — никто не мог мне объяснить в эту минуту, на чем же основаны притязания ученого на особое положение в обществе, если принципиальность его не поднималась над принципиальностью районного журналиста, которого он и снабжал из года в год интервью и статьями, призванными возвысить то модную в тот год сельскохозяйственную культуру, то модную в следующем году идею исключительности национальной культуры. Если он ни разу ничем не рискнул ради этой принципиальности? Если он никогда не сказал: э, нет, этого я как ученый сказать пока не могу. А это вот и вообще противоречит моей совести. На чем же тогда основаны его претензии и что поддерживает блеск его научного звания?

Ища, на чьи бы плечи спихнуть тяжкий груз этих вопросов, я решил пойти к старику Арендту. Он был в гостинице. Сидя перед открытой дверцей печи, он подкладывал дрова и беседовал с Кыном. Отблески света играли на белой его бороде.

— Там есть такие коровенки, в Карелии, — рассказывал Арендт, — финские коровы, так они в поисках корма пригибают деревце и объедают вершину. И молоко у них прекрасное. Только мало этого молока. Эта восточнофинская порода раньше там приспособилась, чем другие. А холмогорки прихотливее. Они чуть не тонну молока давали, но верхушек уже не могли объедать. Зато, когда мы пасли этих холмогорских коров, я обнаружил, что они очень любят мухоморы. Я им стал давать каждой по блюду мухоморов, и они прекрасно доились. Я даже написал об этом небольшую статейку, только сна не была напечатана. А это прекрасная корова, финская, она как олень...

— Вы был пастух? — спросил Кын, широко улыбаясь.

— Я был второй помощник пастуха. Там, в Карелии...

— А почему вы там... — спросил я, запнувшись. — Или за что?

— Сказали, что я «убил Кирова». Я и многие другие...

Я не стал приставать к Арендту со своими вопросами о науке. Я просто вышел на улицу и побрел мимо тихих домиков и стройных сосен.

Возле лабораторного домика я встретил Калецкую. Рядом с ней трусила ее белая финская лайка.

— Прибегала домой меня звать. — Калецкая показала на лайку, и собака потерлась о ногу хозяйки.— Умный песик. Осенью брала его на охоту. Енотов отлавливали. Ну до чего хитрые звери эти еноты: собака его схватит, так он тут же притворяется мертвым, хрипит, валится набок. Или ударит его лесник палкой, он тоже валится, как мертвый. Хрипит, урчит, глаза закатывает — конец. Мы его под куст, и садимся покурить. Курим, смотрим: что-то поза у него вроде бы неудобная. Лесник его в воду бросил — пузыри пускает, тонет. Вытащили и снова под куст. А потом встали домой идти, его и след простыл.

— А что это за «угольные ямы», которые у вас в диссертации? — спросил я.

— Тут лет сто назад был промысел: выжигали уголь. Остались ямы. А после затопления многие звери облюбовали эти ямы. Все ямы у нас на учете, и мы их с лесником обходим. Барсуки в них по большей части. С полтысячи, наверное, барсуков у нас. Медведь? Медведя мы тут совсем недавно с лесником видели. Как дернет от нас через валежник бежать. Без оглядки. И как бежал! Ни разу не споткнулся нигде.