Карта сайта

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ - часть 4 - Привольно... мощным пассажирским теплоходам ...

«Привольно... мощным пассажирским теплоходам». А разве им нужно приволье? Им нужна гарантированная глубина. «Есть где раскинуть сети». Есть, правда. Но ведь нужно, чтоб была рыба, чтоб не путались в сетях сучья, чтоб рыба не дохла зимой в ямах от гниения леса и колебаний уровня моря. «Есть где разгуляться буйному ветру». Но ведь корабли теперь не ходят под парусом, а ветер этот переворачивает и заливает волной лодки, валит подмытые деревья по берегам нового моря.

Всю зиму я искал ответа в очерках и сагах, одах и песнях.

Там, подобно сбывшейся надежде, Засверкало Рыбинское море.

У Платонова прочитал про одного губернского председателя, который «хотел превратить сухую территорию губернии в море, а хлебопашцев в рыбаков». Но это был, вероятно, гротеск, а мне нужны были факты.

Потом, наконец, наткнулся на статью солидного академика-гидростроителя. Однако, да простит меня академик: не рассеивала моих сомнений история великого затопления, изложенная академиком в его статье «Великий строитель» в 1939 году. Вот она, эта история:

«В Ярославле началась стройка плотины. Работы уже шли, когда группа молодых советских инженеров... разработала веские доказательства целесообразности переноса сооружения в Рыбинск...

Товарищ Сталин внимательно ознакомился с докладной запиской о переносе плотины и выразил свое мнение лаконичной резолюцией: «Я за».

Три буквы сталинской резолюции решили судьбу сооружения Будущее показало абсолютную правильность этого решения».

Тридцать девятый год — это еще было не будущее. Шестьдесят шестой — пожалуй, уже да. И наверное, ученые уже прикинули теперь эффективность сравнительно небольшой Рыбинской ГЭС, истинную, а не парадно-рапортовую стоимость киловатта, убытки от затопления сел, от затопления хоть и небольших, а все же необходимых предприятий, от затопления земель. Да и другие расходы тоже, наверное, учли. Ведь на одно переселение государство ассигновало тогда девяносто пять миллионов рублей. Новое строительство и осушение новых земель тоже шло за счет государства. А кто считал человеческие потери? И что стало потом на подтопленных берегах? Ответ на некоторые из этих вопросов я надеялся услышать от ученых заповедника. Ведь Дарвинский заповедник и был создан, чтобы хоть потом изучить изменения, которые произошли в результате затопления этой огромной территории (если уж нельзя было предусмотреть их заранее). Результаты наблюдений предполагалось использовать впоследствии в народном хозяйстве.

В первый же день я перезнакомился почти со всеми научными работниками заповедника: их было не так уж много. Меня щедро снабдили книжками, пухлыми сборниками и диссертациями, которые я принялся штудировать, сидя на куче бревен возле нашей гостинички.

Временами я отрывался от книжных страниц и смотрел по сторонам — на белые сияющие облака, на кромку леса, на воды залива, синеющие между соснами, на ровные ряды деревцев на плантации черноплодной рябины, на дорогу под тенистой стеной бора. Вон проехал на велосипеде могучий бородатый старик: когда-то он был здесь главным лесничим. А вон катит к лесу здешний орнитолог: лысый, загорелый, в пронзительно зеленом лыжном костюме, похожем на какую-то незнакомую военную форму, с неизменным биноклем на груди. Вон прошла в сопровождении своей пушистой белой собаки Калецкая, очень энергичная и сдержанная женщина. Она занимается млекопитающими, прекрасно фотографирует и даже фильмы снимает про всякое зверье. Я как раз листаю ее диссертацию вперемежку со сборником трудов заповедника, выпущенным в 1953 году Московским обществом испытателей природы.

Здесь описаны изменения, которые произошли в природе Мо-лого-Шекснинского междуречья после затопления, когда огромная эта территория, больше половины которой занимали леса, а около сорока процентов луга, ушла под воду. Изменился ландшафт местности, полностью исчезли знаменитые моложские дубравы, заливные луга с большим количеством стариц, смешанные леса, ольшаники, еловые массивы. Природа сохранившейся над водой части междуречья приобрела, по мнению ученых, «ярко выраженный таежный характер». У берегов нынешнего заповедника было затоплено двести шестьдесят квадратных километров леса, из них девяносто молодняка и тридцать — товарного леса. В первые годы после затопления полоса леса шириной пять-шесть километров еще окаймляла заповедник. Здесь были высокоствольные сосняки, густые березняки и темные ельники. Неистовый ветер, волны, а иногда и запоздалые случайные вырубки довершили дело. Уже к 1949 году площадь лесов сократилась на двадцать процентов. Над водой торчали теперь пни и засохшие стволы. Полтора десятка лет назад главный лесничий заповедника А. Н. Куражковский писал: «Участки засохших и побуревших лесов представляют собой издали безотрадную картину умирания и придают унылый вид ландшафту водохранилища».