Карта сайта

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ - часть 3 - Весь день продолжалась отвратительная качка ...

Весь день продолжалась отвратительная качка; ребята резались в домино в носовом кубрике. Работать сегодня было нельзя, и Миша был совсем другой человек, вовсе даже не яростный, а очень веселый. Лупил по столу костяшками домино, рассказывал смешные случаи из тех времен, когда он был киномехаником.

А капитан Юра был тогда телефонистом. Потом все мы служили в армии, почти в одно время.

Хорошие ребята здешние рыбаки. Я слушаю треп, читаю, редактирую перевод и отсыпаюсь. Скоро снова в дорогу, и я уже решил, куда я теперь поеду. Отчего же не поехать, раз там все как в сказке.

В синем небе протянулись тоненькие белые ниточки облаков. Море отсвечивает грозно, будто оно настоящее, загадочное это Рыбинское море. Сколько я о нем наслышался — от рыбаков, от капитанов, от животноводов, от пахарей, от бывших обитателей его нынешнего дна и от нынешних обитателей подтопленного, сырого берега. Есть, говорят, ученые, которые специально занимаются Рыбинским морем. Вот с ними бы поговорить. Есть и специальные научные учреждения: например, тот же Дарвинский заповедник, что в Моложском заливе, на западе. Рыбаки обещали подбросить меня до берега у Брейтова, а оттуда уж я рейсовым пароходиком легко доберусь по морю до Борка, главной усадьбы Дарвинского заповедника.

Прощай, пошехонский берег, полюбившееся мне ярославское Пошехонье!

Наш белый рейсовый теплоходик подходит к Борку. От устья Себлы судно идет уже по более или менее определенному речному руслу Мологи, хотя Молога разлилась здесь так широко, что название Моложский залив будет точнее. Моложский залив Рыбинского моря.

Теплоход разворачивается у Силонского острова и подходит к пристани Борок. Есть еще один Борок, Борок академический, расположенный в бывшей морозовской усадьбе. Это не очень далеко отсюда, но в другом заливе. Там институт Академии наук, возглавляемый Папаниным, тем самым, что жил на льдине. Здесь же просто главная усадьба Дарвинского заповедника. Здесь бор-беломошник на берегу и на острове, здесь тихие заводи, мягкие луга, уступы таежных лесов и синяя гладь Моложского залива. Здесь аккуратные домики главной усадьбы и ее какая-то очень уж аккуратная и сладостная красота, то и дело напоминающая, что это все дело рук человеческих. Да и дальше по берегу тоже — то ловушка для шишек качнется марлевым призраком над белыми мхами среди сосен, то ровная улица дуплянок мелькнет над береговым обрывом, то сетка вольеры вдруг изрешетит небо на лесной опушке.

Мне удалось поселиться на окраине поселка в маленькой гостиничке неподалеку от берега залива.

Берег здесь очень живописен и, хотя на первый взгляд будто и не похож на пошехонский, имеет при более внимательном рассмотрении мрачное сходство с ним. У песчаного обрыва по-юж-ному синеет гладь разлившейся Мологи. А у самой воды, подмытые и поваленные неистовыми ветрами нового моря, еще цепляясь корнями за высокий берег, кроной в воду лежат деревья. Деревья, которые стоят в воде, уже засохли, верхушки их отвалились или спилены. Вдали водная гладь затянута осокой и какой-то болотной зеленью. А здесь, у берега, полоска залива похожа на территорию, по которой несколько раз — туда и обратно — прошла война.

Поплавав немного в прохладной и чистой воде, я вернулся в гостиницу. В моей комнате сидел за столом черноволосый и щуп-ленький узкоглазый паренек. Он что-то писал. Когда я вошел, он встал, обнажил в улыбке огромное количество белых-белых зубов и представился, протягивая мне руку:

— Чан Кын.

Кын писал письма домой, во Вьетнам. Он рассказал мне, что дома у него остались жена и двое ребятишек. Сам он учился в Москве, в аспирантуре, и вот теперь проходил практику в заповеднике. Кын занимался гадюками.

Мне подумалось, что ему неспокойно сейчас, должно быть, в тихом безмятежном Борке, потому что дома у него падают бомбы... Кын писал, доставая время от времени из бумажника фотографию, на которой улыбалась его очаровательная, совсем молоденькая жена и детишки таращились черными бусинами глаз.

— Жена уже два раза воевал против американские самолеты, — сказал Кын.

— Домой хочешь? — спросил я.

— Мы все просили уехать. Нам сказали: нельзя уехать. Всех убьют на войне, кто будет строить социализм? Я изучаю змей. Змеи очень большое значение имеют в хозяйстве. Яд и шкуры продают за границу. Помогает строить социализм. Моя жена там... Уже два раза...

Кын вздохнул и взялся за свое многостраничное письмо.

В понедельник маленький Кын, надев с утра большущие сапоги, просторный костюм из водоотталкивающей ткани и огромную кепку, отправился в лес за гадюками, которых в этих местах, как на грех, было совсем мало. Я слонялся по усадьбе, беседовал насчет моря по очереди со всеми научными сотрудниками заповедника, и то, что было непонятно мне раньше, по правде сказать, становилось еще более непонятным.

Дарвинский заповедник был создан вскоре после возникновения нового моря, еще до того, как уровень водохранилища достиг подпорного горизонта. Основные работы на гидроузле были закончены перед самой войной, к весне, но заполнение моря завершилось только в сорок седьмом году. К тому времени было затоплено больше четырех с половиной тысяч квадратных километров, точнее, четыреста шестьдесят пять тысяч гектаров земли. Цифра эта может, вероятно, вызвать разные эмоции. Например, довольно известный в области журналист, родом пошехонец, восторженно писал в своей книжке:

«Рыбинское море!.. Четыре с половиной тысячи квадратных километров занимает это море. Появление его убрало с карты области целый город Мологу и многие сотни сел и деревень, жители которых переселились в другие места.

Четыре с половиной тысячи квадратных километров — это чуть ли не две территории западноевропейского государства Люксембург. Словом, привольно на просторах Рыбинского моря плавать мощным пассажирским теплоходам и буксирам с огромными караванами древесины, есть где раскинуть свои капроновые сети рыбакам, есть где разгуляться буйному ветру».

Подобных высказываний можно найти немало. И правда, соблазн восторга велик: этакую водную бездну сотворил человек. Сколько раз я любовался ею, сидя где-нибудь на песчаном берегу, засоренном корнями и сучьями. И при этом сомнение никогда не оставляло меня: да, море, оно прекрасно, но почему именно море на этой далеко не засушливой, на этой обжитой и распаханной людьми земле? Почему волны должны бушевать над сотнями деревень, над древней Мологой, над лугами, пастбищами, торфяными болотами, дубравами и сосняком, который и вырубить-то никто не успел? Ведь люди отвоевывают землю у моря, чтобы жить на ней, пасти стада или выращивать тюльпаны. Конечно, мы безмерно богаче тюльпанных стран, мы безмерно богаты. Впрочем, почему безмерно? Разве не должны мы измерять свои богатства, соизмерять и беречь их? И прежде всего великое наше богатство — землю? Я листал книги о новом море, и они не убеждали меня.