Карта сайта

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ - часть 2 - Почтальон свернула у первого дома ...

Почтальон свернула у первого дома Зинькина, а я пошел дальше вдоль улицы села.

Возле правления колхоза «Россия» стоял бензовоз. Шофера нигде не было видно, и я решил идти дальше пешком.

На грязное вервие дороги были нанизаны бусины деревень — Зинькино, Ивашово, Елихово, Кувырдайково, бригады большого колхоза. Я шагал по вулканическим колдобинам окаменевшей грязи среди изумрудного льняного поля колхоза «Россия» и думал, что это, конечно, и есть Россия, ее удивительная глубинка, душистые просторы ее полей, ее лесистые огорки, поляны, тихие деревни, стройные колокольни церквей среди старых деревьев.

Но я знал, однако, что Россия — это не только тихие проселки и неподвижные села, которые снятся мне в городе по ночам. Не только косогоры, поляны и сумрачные леса. Я знал, что Россия — это и многокилометровые заводские окраины, трубы, дым и бесконечные ряды крупнопанельных коробочек, в одной из которых сейчас и мой дом. Знал, что московские часы «пик», толчея у эскалаторов, битком набитые автобусы — это не меньше Россия, чем милые сердцу поля за Гаютином или коринский погост и бревенчатые здешние избы. И что рев «газонов» на шоссе — это уже гораздо больше Россия, чем ржание стреноженной лошади. Вот и сейчас где-то за спиной у меня надсадно взвыла на подъеме машина. Я обернулся. Это был бензовоз, тот самый, что стоял у правления «России». Бензовоз притормозил, и шофер махнул мне, чтоб я лез в кузов. Какой там кузов на бензовозе, известное дело: бак, а по краям узкая полоса платформы, на которую я и встал, вцепившись в какой-то обод на баке. Машина проехала метров тридцать по колдобинам и вдруг стала круто сползать вниз. Спуск к ручью показался мне почти вертикальным, и я гарцевал на своем краешке платформы, как ворошиловский всадник самой высшей категории. Мне казалось, что если машина не кувырнется вперед через радиатор, то что-нибудь в этом роде непременно произойдет. К счастью, ничего не произошло. Машина взревела и стала ползти вверх по такому же поразительно крутому подъему.

Пошехонская дорога никогда не отличалась высокими транспортными достоинствами, хотя всегда, наверное, была живописной. В «Ярославских губернских ведомостях» за 1864 год мне попалось такое объявление: «Пошехонский мировой съезд, долженствующий быть 11 будущего апреля, отложен по случаю разлития рек и дурной дороги». Тяжелые машины строителей высоковольтной линии, тракторы и трубовозы строителей газопровода окончательно раздолбили здешние дороги. От Гаютина до райцентра полсотни километров с небольшим. Путешествие туда на машине занимает и полсуток, и три четверти суток. А если нет удачи в пути, то машина просто сидит сутками на одном месте, дожидаясь, чтобы кто вытащил ее из грязи.

Об этом рассказывал мне потом председатель «России», добиравшийся в кабине бензовоза до Кувырдайкова. В поле он часто останавливал машину и вылезал. Иногда даже и не вылезал, а, заметив какую-нибудь бабку в горохе, просто открывал дверцу, притормозив:

— Горох косите? Не рано? А клевер еще едят коровы? Тогда дня три подождите...

Наконец машина встала у избы бригадира Туманова. Тетя Лиза Туманова, которую я искал, оказалась его матерью. Она жила неподалеку, и, перейдя ручей, я поднялся на бугор и оказался перед ее избушкой. Тетя Лиза сперва не соглашалась сплести для меня лукошко, но по тону ее я понял, что она в конце концов согласится и что она очень гордится этим редкостным теперь умением — плести из берёсты лукошки да «лопаточники» — чехольчики для брусков, с которыми косари выходят в поле.

Потом она принесла из сеней клубки, свитые из ленточек бересты и похожие на осиные гнезда.

— Я вот их на клубок навиваю, чтоб не кужулились. На корзинку твою мне двадцать четыре лыка надо. А потом еще пятнадцать лык, чтоб сверху крыть...

Отрезав кусок толстой проволоки, тетя Лиза приготовила проволочный обруч для дна. Плетеный берестяной коврик для дна она зажала по углам специальными зажимами — щипцами и принесла кустын, небольшую стамеску.

— Ты на двор пойдешь или здесь сидеть будешь? — спросила она. — Ну посиди, посмотри. Вот уж семьдесят семь лет мне, а все плету. Муж меня научил, Олександр. Он старше меня был, говорил: «Учись, Лиза, худое-то дело лучше хорошего безделья». И правда вот, в голодные-то годы люди голодом сидели, а я все достану — и хлеба, и соли, и картошки. Сейчас жизнь в колхозе направилась. Дела с нас, со старушек, не спрашивают, поможем, сколько есть сил, потеребим лен, и ладно. Деньжонок дают, пенсию. Жить да жить. А уж умирать подходит. Все мне стало неподушно, все нехорошо...

Вот ты и смотри. Зачин дороже дела. Эта вот белая сторона— это воля. Тут, где концов не хватит, тут двоишь. Теперь огибаем — теперь они своим путем огибаются. А концы надо изгонять... Понял? Тут ко мне ездила из городу одна барышня, из музея, смотрела. Она неженимая, барышня-то, а еще не старая. И еще один прахтикант тоже ходил, он на прахтике. Нам, говорит, это не обязательно, а интересно. Тут он на прахтике все по девкам баловал... Сын-то у меня женатый. Сноха только чего-то тощенькая да маленькая. И не работала совсем. Техничкой в школе, чего там. А другая еще сноха все чего-то через живот носит. Одна у них девочка, худенькая такая, ну просто ненастоящая. Где-то она теперь и живет не дома. Лесная санитария есть какая-то...