Карта сайта

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В северной части Пошехонского уезда, вблизи границы с Вологодской губернией, на реке Сегже, впадающей в Согожу, есть небольшое село Воскресенское на Водоге. На колокольне этого села находится колокол, литый в 1609 году во Франции. Какими судьбами, когда и через кого он попал в эти края, — неизвестно.

К. Головщиков. Город Пошехонье и его уезд. 1890

Какая это радость, что судьба Тебя случайно уродила пешим!

Е. Винокуров

 

Вечером, гуляя по берегу у причала, я приметил судно, которое еще не видел в этих местах, — «Кооператор». Молоденькие матросы собирались сходить на берег — видно, только пришли.

— Из рейса?

— Из рейса. Да завтра, черт бы его драл, опять в рейс в шесть утра. Пойдем на Гаютино.

Гаютино — это где-то на самом севере района, и я подумал, что неплохо было бы туда добраться. Я попросил дежурную разбудить меня в пять утра, а сам завалился спать пораньше. Утром я первым пришел к судну и, дрожа от холода, присел у трапа. Вскоре я задремал и проснулся только после того, как через меня перешагнуло уже больше половины команды. Я встал, протер глаза и попросился у капитана на борт. Он взглянул на мою заспанную физиономию довольно подозрительно, но все-таки разрешил. Тогда я поднялся на палубу, пристроился поудобнее у рубки, чтобы все видеть, и тут же уснул снова. Разбудил меня вчерашний молоденький матрос:

— Гаютино!—сказал он. — Скорей! Уже швартуемся!

Я спрыгнул на причал и увидел низкий, затопленный берег, островки каких-то удобрений и ядохимикатов в воде, рыбацкое суденышко у причала.

— К Гаютину так и держи прямо, — сказал мне на прощание капитан. — Только без резиновых сапог тут не пройти.

Я прошел без сапог, хотя и нельзя сказать, чтобы вышел из этого путешествия сухим. А потом взошло солнце, подсушило мои кеды и брюки, и я добрался до окраины Гаютина, бывшего районного центра, а ныне просто большого села, где есть рыболовецкий колхоз, большая школа и маслозавод. Надо сказать, что маслоделие издавна было развито здесь, на северном конце Пошехонского уезда. Распространено было и артельное сыроварение. В этих краях строил свои маслозаводы пошехонский крез Андрей Крундышев. Парижское масло, стоившее тут пять рублей пуд, а также голштинское, стоившее девять, купцы вывозили в Петербург, где продавали по одиннадцати. Маслозаводики сохранились тут и по сию пору.

Держа путь через поле, я взял направление на самую живописную и наименее обитаемую северную окраину Гаютина. Здесь среди старинных деревьев стояли большие деревянные строения школы. В школе шел ремонт. Невысокая, энергичная женщина что-то горячо доказывала рабочим. Я присел на школьном крыльце. Когда женщина подошла ближе, мы поздоровались и разговорились с ней об этом уголке Пошехонья. Галина Ивановна, директор здешней школы, когда-то серьезно занималась историей края. Она рассказала мне, что здешний уголок Пошехонья называют ярославской и даже пошехонской Камчаткой. Есть тут даже село Камчатка. А соседнее село Прислонь, которое видно из школьных окон, называют между собой Персией, потому что здесь уже самый конец Ярославщины и начинается Вологодская область. В былые времена здесь были широко развиты всякие кустарные промыслы — работали бондари, шерстобиты, гвоздари...

— А теперь?—спрашиваю я.

— Не знаю. Что-то не слышала. Вроде бы кто-то еще делает бочонки в Зинькине или в Кувырдайкове. Сейчас уточню.

Она совещается со своими плотниками.

— Вот ребята говорят, в Кувырдайкове, это, наверно, километров за двенадцать отсюда, а может, больше — там еще есть одна бабуся, которая берестяные лукошки плетет. Запомните — Кувырдайково, тетя Лиза Туманова.

— А где это?

— Держите сейчас прямо через поле на Вахрамеево и дальше по дороге. Так и дойдете...

Я благодарю и отправляюсь в дорогу. Может, и правда поискать последнюю бабушку с лукошком. Солнце еще низко, и спешить мне некуда. Тропочкой среди густого льна дошел я до Вахрамеева. В деревушке было пустынно. У одной бабуси, сидевшей на завалинке, я приобрел пару яиц, у другой купил банку молока. После завтрака еще веселее стало шагать среди льнов.

Впереди показался шпиль церкви, скрытой за деревьями деревенского погоста. Это было Корино, на которое мне и велели держать. Влажная земля подсыхала и уже начинала пылить понемножку. Сзади послышался рев грузовика, и я поднял руку.

Машина притормозила и остановилась. «В кузов полезай, — крикнул мне шофер. — Мы на Корино повернем. Если тебе дальше, выпущу!» Я прыгнул через борт, машина тронулась, и я увидел в кузове два свежеоструганных гроба. В кузове было грязно, наверно недавно возили картошку, и при каждом толчке на колдобинах этой разбитой дороги пыль поднималась со дна кузова и обволакивала гробы, словно земле не терпелось принять их в свое лоно и смешать с прахом...

...Ложимся в нее и становимся ею, Оттого и зовем так свободно — своею.

У поворота на Корино грузовик затормозил, и я выпрыгнул из кузова. Машина покатила к погосту, а я зашагал дальше, к Гаврилкову. Солнце припекало, и я б, наверно, прилег где-нибудь в тени под деревом, но за Гаврилковом меня догнала старушка-почтальон. И без того уж неловко мне было, что старушка догнала меня с такой легкостью. Впрочем, где же мне упражняться дома в таком марафоне. Старушка не стала меня обгонять, и мы пошли рядом, беседуя.

— Ну и дороги тут у вас, — сказал я.

— Дороги известные, пошехонские.

— А вы много ходите?

— Да вот — от Гаютина до Кувырдайкова. Сейчас-то самая благодать, сухо да тепло. Сколько ходу? А я даже и не знаю. За час пройти четыре километра с обходом пятидесяти дворов. Вот и считай...

Я с уважением взглянул на ничем с виду не примечательную старушку, совершающую такие спортивные подвиги.

— Иногда и не успеваю за день-то все обегать. Тогда на другой день; с нас уж так очень и не спросят...