Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ - часть 3 - Дома уже все в сборе ...

Дома уже все в сборе. Вся семья за самоваром. Тонин муж работает здесь же в колхозе осеменителем. Это какая-то очень современная, почти кибернетическая специальность. Николаев рассказывает о ней охотно и убеждает меня, что это очень здорово — не кормить такую прорву быков зазря, не возиться с этими норовистыми скотами. Его самого бык так помял однажды, что он до сих пор лечится. Теперь все проще: съездишь раза два в неделю в Пошехонье за ампулами для осеменения, и порядок. И быки в колхозе совсем не нужны... От рассказов этих на меня повеяло знаменитым романом Хаксли и пророчествами эренбурговского Хулио Хуренито. Как знать, вот видишь — быки уже не нужны...

— Ма, а ты другое море видела? — вдруг спрашивает Юрка.

— Другое? А зачем? Мне, Юр, и это без надобности. Вон все луга затопило, а скот кормить нечем. У меня вон сто коров да еще молодняка столько же, изволь теперь все за счет поля да пашни...

А, что она там говорит, мамка! Юрка скучающе смотрит на стенку, а мать уже распалилась и теперь обращается к нам, ища сочувствия.

— Сколько нам сенокосы дают? Курам на смех. Хорошо еще, лен — он все покроет. Бригада наша на хозрасчете. Каждый гектар льна дал ей тысячу семьсот девяносто два рубля новыми, а всего пятьдесят три гектара. По семь с лишним центнеров урожай получили. Да... Хозрасчет — это, конечно, дело правильное. Приходится думать, как лучше на урожае выгадать. И платят тоже по-другому. Вот сейчас у меня все на силосе работают, а выплачивают нам пока за прошлогодний: не за тот, что заложили, а за тот, который уцелел и который скоту скормили. И правильно.

Долго тянется деревенский вечер. Надюшка заводит патефон, Юрка читает книжку. Хозяин тоже дома. Только Антонины опять нет: какое-то у них бригадное торжество. Совсем как городская женщина Антонина: детей на свекровь, а у самой все дела, все интересы — в бригаде. Дел этих немало: такая бригада, как ее, по старым временам — это целый колхоз, а то и два колхоза. Одного льна у нее пятьдесят три гектара да еще зернобобовых гектаров сто шестьдесят. Больше трехсот пятидесяти гектаров пашни. А уж сколько у нее со льном возни, это и не пересказать. Десять раз мне Антонина бесконечную эту процедуру описывала: от сорняков опрыскиваем, да теребим руками (тут говорят—«рукам»), да в груды его недели на две-три, пока зеленые головки не дозреют, потом на молотилке околачиваем, а уж потом расстилаем его по травам и клеверам недели на две с половиной, на три, и потом уж поднимаем да сортируем для льнозавода и на семя сушим.

Когда я вспоминаю эти ее рассказы, вспоминаю ровное, словно бархатное, поле пошехонского льна, и пыльный, пахнущий хлебным током цех льнозавода, и мокрые, душистые клевера за Лешкином, кажется мне тогда, что собственная моя льняная рубашка, до того лишь слегка попахивавшая горячим утюгом, начинает вдруг пахнуть росой и лугом, и ароматом трав, и деревянной стеной сушильного сарая, и проливным дождем, и еще человечьим потом, которым полит так обильно этот стланцовый лен...

С утра мы опять уходим с Юркой на море. Там я читаю на берегу, а Юрка играет невдалеке с собакой, что-то выкрикивая по временам.

Дождь подкрался к нам неожиданно. Что-то зашелестело в кустах, потом рядом, по песку. Мы побежали обочиной лесной дороги. Однако когда, вымокшие насквозь, мы добрались до дому, солнце уже снова сияло сквозь рваные тучи, блестело на мокрой листве. Тонина свекровь Галина Николаевна сушила нас и поила чаем из самовара. Пришла почтальонша — принесла для Антонины три больших казенных пакета из оберточной бумаги. Потом под окном захрипел вдруг газик и заглох. Послышался голос Антонины, которая разговаривала с председателем.

— Сегодня еще полбурта доложим, а назавтра я всех косить двину, в Ольтяшево, — сказала Антонина.

— Смотри, чтоб все разнотравье скосили. Если чертополохи да крапиву не скосите, я вам только по пятнадцати копеек выпишу. А так по двадцати пяти. Ясно?

Антонина вошла в избу, очень тоненькая, подвижная и в то же время неторопливая, полная достоинства. Лицо у нее худое, сожженное неровным, не отпускным, а ежедневным рабочим загаром и ветрами. Черты лица правильные, и портит ее только мелкая завивка, порочное изобретение какого-то довоенного парикмахера, неистребимо прочно утвердившееся в нашей деревне.

Она присела за кухонный стол и тихо охнула, перебирая серые пакеты:

— Ой, читать-то когда. Вот уж зимой, что ли...

— А что за пакеты? —спросил я.

— Облисполком обо мне беспокоится, подкидывает. Меня тут депутатом выбрали, в областной Совет. Так что вот на сессии езжу, и пакеты эти присылают. Полезно. Кой-чего интересное можно узнать.

— А сама выступала?

— Выступала. Один раз. Клуб у нас тут не двигался. Шефы не помогали. Нужны были шефы новые. Я и выступила. Другие поддержали меня тоже. Так что двинулось строительство. А теперь меня уже в новую комиссию ввели — по надзору за прокуратурой. В последний раз прокурор перед нами выступал, много рассказывал интересного...

— Ладно, — сказала Галина Николаевна. — Ты вот поешь. А то опять убежишь не емши...

После обеда я сидел на задворках хозяйской избы над берегом Кештомы и смотрел за реку. Вечерело. Поблескивало окнами Гляденово на том берегу, тоже Антонинина бригада. За Глядено-вом шел сенокос. Бабы в сильно отсвечивавших на солнце светлых платьях шли рядком, точно играли в какую-то игру. А потом потянулись к селу возы с сеном, и наверху, на сене, белели бабьи платки.