Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Удастся лен. так шелк; не удастся, так щелк.

Пословица

Бнли меня, колотили, во все чины производили, на престол с царем посадили.

Загадка

 

С утра я решил посмотреть, что это за льняное производство, о котором в Пошехонье только и слышишь. Еще в один из самых первых дней моего пребывания здесь шофер, подвозивший меня как-то с окраины на грузовике, сказал:

— Лен сегодня возили. Для Англии. Уже третий раз везут для Англии. Что хоть за страна такая, эта Англия, интересно?

Я рассказал, что знал.

— У нас тут ездил один на экскурсию, — продолжал он. — Так говорит, и есть-то остров, раз в шесть побольше нашей области. А уж разговору-то, разговору...

Так я впервые узнал, что Пошехонье торгует с Англией, и оказалось, что не только с Англией.

Льном на Ярославщине занимаются многие районы — и Даниловский, и Любимский, и Гаврилов-Ямский, и Мышкинский, и Первомайский. Но в Пошехонском урожаи особенно хороши.

До приезда в Пошехонье я льняного производства ни разу не видел и решил, что не посмотреть его здесь будет просто грешно. Вернее, льнопрядильный комбинат мне довелось однажды видеть. Это было в красивом и тихом городке Красавине на Северной Двине, который там называли «городом красавиц», потому что тысяч на десять населения там было, наверное, тысяч восемь девушек. Вот там, на большом старинном комбинате, я увидел льняные ткани всех видов и цветов и тогда еще подумал, что у льна и в век синтетиков — прочное будущее. Недаром синтетики стараются к этому будущему примазаться: свидетельство тому — лен с лавсаном.

Льнопрядильное производство — это конечный этап переработки льна, и на комбинат в Красавино прибывала уже волокнистая кудель. А изготовляют ее на льноперерабатывающих заводах, вот таких, как пошехонский, на который я и отправился с утра.

Главный инженер Михаил Николаевич сам водил меня по заводу: тут, в Пошехонье, никогда не откажут приезжему человеку в любезности. Собственно, смотреть-то было особенно не на что: какие-то не больно хитрые машины мяли, трепали и причесывали тресту, люди носили и сортировали ее.

— Вам бы через год приехать, — сказал Михаил Николаевич.— Через год у нас вступит в строй цех промышленного приготовления тресты. Будем получать свой моченцовый, промышленный, лен. Собственного изготовления. Колхозы привезут нам соломку, а уж мы все доделаем сами.

— А теперь как же?

— Теперь мы получаем тресту готовую. И лен наш называется стланцовый. Но если по правде вам сказать, прядильщики предпочитают этот стланцовый лен моченцовому...

— Если вы тресту получаете готовую, то где же ее готовят?

— В колхозе. У нас ее только принимают контрольные мастера и оценивают: от восьми до тридцати двух, как бы сказать, баллов бывает оценка. Но как правило, это девять — одиннадцать баллов, а вот в прошлом году хороший был урожай, так и тринадцать, и четырнадцать. Потом мы кладем тресту на сырьевые склады, а оттуда отправляем на мыльно-трепальные агрегаты. Но сперва, конечно, подсушим ее паром. С агрегатов уже поступает длинное волокно, двадцатикилограммовые пачки. Тут его сортируют вручную по длине, по степени обработки, вяжут в «кулитки». Еще есть у нас цех прессовки, там прессуют в кипы. А семя, если больше семидесяти пяти процентов всхожести, идет на семеноводческую станцию, если меньше — на маслозавод. Кипы мы отгружаем в Ростов на «Рольму», в Тутаев — на «Тульму», в Ивановскую, в Костромскую области, на комбинаты. «Заря социализма», например, берет на тонкие полотна, на покрывала, на батисты, выпускает лен пополам с лавсаном. А часть идет на экспорт. В прошлом-то году тонн двести тридцать отгрузили на экспорт. Часть в Италию пошла, вагона четыре в Находку, для Востока, потом еще в ГДР, в Чехословакию, Польшу. Больше всего идет на экспорт короткое волокно — на мешковину, брезенты, упаковочные ткани, веревки. А из стран больше всех берет Англия...

Мы проходили по цехам. Было похоже на колхозный ток, и пахло так же — соломой и пылью. Птицы клевали зернышки, подбираясь прямо под ноги...

— А как же все-таки тресту получают из соломки? — спросил я главного, когда мы вышли на свет божий.

— О, это длинная история. Там процесс посложней нашего. Начнем с того, что лен на поле теребят, то есть дергают, вяжут в снопы. Дают ему еще недели две-три дозреть в снопах. Потом молотят на льномолотилках и льнокомбайнах. Потом снова вывозят на поле, на стлища — на суходольные луга, на лесные поляны. Тут ему дают дождевую и росевую вылежку. На гектаре лугов можно разостлать тонны две с половиной соломки. Представляете, сколько нужно площади занять в самый разгар работ, если у нас в районе на шести с половиной тысячах гектаров лен? Почти столько же, сколько и под сев. На стлищах наблюдают за льном, поспел ли, берут «пытки». Потом соломку поднимают, расставляют в конуса для просушки. Потом вяжут в большие вязанки и перевозят для временного хранения. А потом еще «гостевая» сортировка, и вяжут лен по стандарту в снопики; и уж только потом сортируют по номерам и везут к нам...

— Да-а, — сказал я. — Это ж целый промысел, а не полеводство.

— Это и есть промысел, — сказал главный. — Тут жито испокон веку крестьянина не кормило, а кормили промыслы. Были отхожие, а были и местные, вот как этот — льняной.

Испокон веку. Да-да, и секретарь райкома Шематонова тоже говорила об этом. Я даже запомнил, как она сказала:«Испоклон веку». «Надо будет все-таки посмотреть поближе это самое льноводство,— подумал я, стоя на пыльном шоссе возле льнозавода,— льноводство и льноводов, льняной этот промысел...» Машины проходили, обдавая пылью, припекало солнце, и мне все больше хотелось податься куда-нибудь в колхоз, и, если уж быть совсем откровенным, не только из-за льняного промысла. Неудержимо потянуло в поле, на тихую деревенскую улочку, к запахам молока, сена и навоза, которые еще соревнуются там с запахами мазута и бензина.

Я вернулся на главную пошехонскую площадь и тут увидел, что возле сельхозуправлёния остановился пустой автобус. Потом из управления стали выходить колхозники, и я подошел к ним поближе.

Это были бригадиры, приезжавшие на очередное, а может и внеочередное, совещание. Теперь они собирались разъезжаться по домам. Я спросил, из каких они колхозов, и они стали называть всякие заманчивые названия, от которых веяло северной глухоманью. Особенно понравилось мне название Кештома, которое упомянула молодая женщина-бригадир.