Карта сайта

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ - часть 5 - Девчонки прыскают на странные эти рассказы ...

Девчонки прыскают на странные эти рассказы, но деду страсть как охота поговорить с заезжим человеком, который к тому же что-то корябает себе в блокнот, не иначе корреспондент или представитель...

— Вот как это понимать?—говорит дед. — Религия вроде отлученная от государства и непризнанная. А все же к простому православному лучше отношение, чем к какому ни возьми сектанту. Вот почему?

— Вы полегче что-нибудь спросите, дедушка.

— Вот то-то. Я и агитатора спрашивал. Правда, он привел мне случаи шпионажа, но насчет Пошехонья не мог точно утверждать. Я люблю трудные такие задачки задавать...

Любопытный дед. Много у него, наверное, всяких этих соображений, а только подошли мы уже к пошехонской пристани и пора прощаться.

Но откуда все-таки идут эти легенды о глупом Пошехонье и глупых пошехонцах? Еще три четверти века назад К^ Головщиков, яростно полемизировавший с этими легендами в своей книжке, рассказывал:

«Летописи о Пошехонье совсем умалчивают, но зато сказки говорят о нем весьма многое... всякий и безграмотный знает, что пошехонцы, которых зовут «слепородами», «в трех соснах заблудились», что «искали они комара за семь верст в лесу, тогда как комар сидел у одного из искавших на носу», что «влезали они у себя в лесу на сосну, желая Москву видеть», что «находили они возможным реку насолить», что не смогли будто бы придумать слова для названия своей реки, с большими трудностями дав название одной Сога и другой Сога же (Согожа), и многое другое. Все такие сказки о пошехонцах характеризуют их недальновидными, даже глупыми».

Такова лишь часть сотворенной нашими предками легенды о Пошехонье и пошехонцах. А тут еще Салтыков-Щедрин с презрительной и злой повестью, где окрестил глухую провинцию Пошехоньем и сделал его символом захолустья. Поневоле могло сложиться у соседей представление, будто на далеком, никому особенно и не нужном севере области живут мужики, что намного глупее и темнее всех прочих. Легенды такого рода вообще живучи. Сколько услышишь их и на Кавказе, и на Памире. И даже этим летом в одном селе под Переславлем слышал я от жителей, что там, дальше за Нагорьем, ближе к салтыковскому Заозерью, живут такие хулиганы, невежды и охальники, каких по всей России не сыскать. Так же вот и Пошехонье когда-то ославили. Путешественники сюда забирались редко, иностранные туристы, еще в прошлом веке облюбовавшие Ростов да Переславль, и вовсе сюда не приезжают. Последняя группа иностранцев посетила Пошехонье 27 июля 1814 года, о каковом необычайном событии осталась запись в «Книге достопамятностей» Троицкого собора:

«Имели в городе Пошехонье ночлег и отдохновение возвращающиеся из Вологды на родину пленные италиянцы, числом 200 человек; причем пленники покоимы были и питаемы жителями города с изобилием, а 28-го числа июля отправлены далее».

Вот и все. Жили пошехонцы в безвестности, слагали о них легенды, а были они, между тем, ничуть не глупее всех прочих, может, только еще чуточку бесправнее. Особенно пошехонки. Взять хотя бы девку Пелагею, дело о которой я нашел в одном судейском сборнике. Поступила в пошехонскую канцелярию в 1772 году жалоба, что подпоручик Петр Тимофеев, сын Букин, «дворовую девку Пелагею, Григорьеву дочь, сек кнутьями немилостивно, от коих побой в другой день и умре...» Вот и все. Была девка, нет девки. Не судить же за это подпоручика, хотя и поступила жалоба. Вызвали попа, и поп, исповедавший девку перед смертью, сказал, что «никаких боевых знаков не присмотрено», так что суд был неправый и скорый: подпоручика оправдали, а жалобщиков выдали ему для новых упражнений.

Конечно, можно возразить, что были наверняка в Пошехонье и подпоручики поприличнее этого садиста, и попы посовестливей. Однако и этот случай не был исключением. Уже позднее Трефолев говорил, что город Пошехонье долго «воздерживался от просвещения». Возникла там на рубеже прошлого века школа, но, сдавая ее своему преемнику в 1801 году, учитель Песоцкий сообщал, что учеников было всего тридцать шесть, из коих десять «дошли из букваря до повести «Орел и ворон»; тринадцать были обучены посредственно чтению правил для учащихся, сокращенному катехизису и частию Священной истории; четверо... знали деление и порядочно писали и восемь при выговаривании чисел начали сложение».

Впрочем, это все, конечно, довольно далекая история. В нынешней Первой школе видел я более поздние сведения и фотографии. В этом здании в 1876 году была основана женская прогимназия, в которой в 1905 году был уже восьмой класс с педагогическим уклоном. Там же висит фотография пошехонских учителей, собравшихся в 1912 году на съезд: у них чистые, открытые лица и ясный, восторженный взгляд. Это люди, которые не успокоятся, пока не вытащат ближнего из дикости и невежества...

В тот вечер я отсидел сеанс в кино, а потом решил прогуляться по опустевшей главной улочке. Мне вспомнилась щедринская вечерняя тоска, но Пошехонье не давало повода для жалоб: время шло к полуночи, а многие окна еще светились. Я уселся в сквере на свою любимую скамейку, глядя, как вырывается луна из-за туч, как отсвечивают в ее сиянии торговые ряды, колокольня, полукруг старинных домов. Потом вдруг из кустов с визгом выскочила целая компания ребят и девчонок.

— Води, води, неотвожа! — кричали они кому-то бежавшему по темной аллее. Они играли тут в прятки. Ребятам и девчонкам этим было лет по шестнадцать-семнадцать, звали они друг друга по фамилии и, наверное, учились в одном классе, скорее всего в десятом или одиннадцатом. «Соколова, води!» — кричали они, захлебываясь от смеха и тяжело дыша. Но Соколова никак не могла «отводить». После пряток они еще играли в «стукалки», а потом проигравшие должны были спеть или прочитать стихи. Стихи пришлось читать Соколовой, и она начала с какой-то жестокой любовной лирики:

А вот когда полюбите всерьез,

Поймете сами, если час пробьет.

Душа ответит на любой вопрос.

А он все сам заметит и поймет!

Стихи были ужасные. Я сперва даже подумал, что это в недобрую минуту сочинила сама Соколова, но потом узнал с удивлением, что это и есть знаменитый Асадов, кумир ничем не защищенной от печатного слова неопытной души. Потом Соколова стала читать другие стихи, получше, но тоже любовно-жестокие. Правда, и читала она их полусерьезно, словно чуть-чуть посмеиваясь над собой. Потом что-то читали другие девочки: стихов они знали множество.

В половине первого, когда я отправился спать, веселье на Пионерском сквере было в полном разгаре. Луна, освободившись от туч, серебрила Пертомку и дальнюю Согожу. Где-то далеко стрекотал мотор рыбацкой лодки. Я с робостью начал барабанить в запертую дверь Дома крестьянина.