Карта сайта

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ - часть 4 - Пристань Васильково ...

Пристань Васильково. Полевые цветы пестрыми узорами расходятся по ровному изумрудному ковру зелени. Настоящих пристаней с причалами здесь почти и нет. Просто лужок среди леса, у старого плетня. «Меркушка» лихо подходит к бугру, и женщина-матрос скидывает на бугорок трап. Замирает на мгновение речная гладь, не шелохнется. Но вот сошел на берег пассажир, убран трап, и «Меркушка» ловко отходит: вот где умеют швартоваться! Деревень тут что-то не видно, наверное, они в стороне от Согожи. Но ребятишки в больших картузах и рубашонках выбегают к пристани поглазеть на пассажиров, на этот знакомый им с младенчества белый лайнер. А может, и встретить кого из города.

«Меркурий» бежит дальше. Поднятая затоплением река точно налитая до краев чаша. Вон пни выходят на самую ее середину; видно, это бывший берег. А вон, у Турова, стоят в воде березки. Иногда водные коридоры вторгаются в лес: может, тут была лесная речушка, может, просто овраг. Из коридоров этих слегка тянет гнилью, грибами и мхом. Лес теперь подступил к нам со всех сторон, замкнул речную излучину.

Нас только пятеро на палубе: старушка, девчонка и молодая женщина, которая везет на родину сынишку, — надо же показать бабушке. И сынишка ее, разговорчивый и бойкий паренек из Полтавы, говорит с такой странной здесь украинской распевной интонацией.

А берега все прекраснее. Пахнет клевером и словно бы настоем каких-то удивительных незнаемых трав; копны теперь идут вдоль всего берега. Вон красноватый глиняный обрыв, и над ним — белые стволы березок, и красный ствол сосны, и в вышине серебристый дрожащий переплеск березовой листвы и темная неподвижная хвоя.

В Луковнике сходят все пассажиры. Молодая мать из Полтавы и бойкий пацан попадают в объятия плачущей бабушки. Забывшись на мгновение, мы смотрим на чужую радость и чужие слезы, потом «Меркурий» снова пятится, отходит, и вот мы уже плывем дальше по зачарованному и пустынному зеленому царству. Склоняются к самой воде подмытые половодьем деревья. Вон у Глин-ника обрывистый глиняный берег, изрытый ласточками. У Рота-евской Горки купаются ребятишки: две девчонки, приседая, подпрыгивают в воде и брызжут, брызжут друг в друга в нескончаемом и счастливом ритме. И ощущение полноты и какой-то подлинности этой жизни переполняет меня. Мне не верится, что я не вижу вот этого всегда, всю жизнь, каждую ее минуту, этой вот щемящей душу красы, недоступной горожанину... Мы идем дальше среди изумрудных полей льна и некошеных лугов. Вон над обрывом, подмытым речкой, свисает край дернового ковра. Вон костер на опушке, и дым ровным столбом стоит среди сосен. К берегу от костра подбегают мальчишки, совсем черные, вымазанные золой и углем. Во что они играют, эти отчаянные пошехонские мальчишки,— в индейцев, в хижину дяди Тома или в университет Лумумбы? Мальчишки что-то кричат нам с берега, им хочется, чтоб с теплохода увидели их игру, и мы с капитаном машем в ответ и смеемся, а они поднимают неистовый визг и бултыхаются в воду один за другим...

Наконец тихая пристань Бабка. Дальше «Меркурий» ходит только по весне. Сейчас реку перегородили запани. Здесь полчаса или час стоянки перед обратным рейсом. Мы гуляем с капитаном по бережку.

— Красота у нас тут, — говорит он. — Сколько лет хожу и не нагляжусь...

Я уже не в первый раз слышу такое от пошехонцев, от пере-славцев, от угличан — от жителей маленьких городков, живущих по соседству с природой. В деревне, работая на земле, реже замечают нетленную ее красоту. А горожане в этих маленьких городках, зачастую совсем недавно еще переехавшие из деревни, охотно говорят и о красоте лесов, подступающих к городу, и о душистых лугах, и о речушках, изрезавших этот тихий край.

Обратная дорога кажется совсем короткой. Из Бабки едут девчата-льноводы. Они хором просвещают меня по части сельского хозяйства, хвалят какого-то там своего Шематонова, рассказывают, что лен в этом году уродился завидный, и без конца требуют, чтоб я поворачивался то направо, то налево и глядел на зеленый бархат льняного поля. «Самая гордость пошехонская — лен», — говорит одна из девчонок.

Потом к разговору присоединяется белобородый старик в каком-то теплом, не по лету, зипуне и с котомкой. Старик доброжелателен и разговорчив. Учуяв приезжего, он тоже хочет просветить его насчет Пошехонья.

— Теперь у нас чего же, движение кругом, радио. А еще я помню — лес кругом, народу мало, глушь. Оттого всякий тут люд жил. Темный народ, в разных водяных верили, леших, в колдунов всяких...

Я смотрю на безлюдный берег, вглядываюсь в сумрак прибрежного леса и думаю, что где же им водиться, колдунам, и лешим, и водяным, как не в здешней водной и лесной глуши.

— Всяких сектантов тут у нас было полным-полно, — продолжает старик. — Серапионовцы были, эти себя морили голодом. Потом еще стефановцы, эти никакой женитьбы не признавали, один блуд, а ребятеночка когда приживут, так в лесу оставляют. Потом еще были филипповцы, странники и бегуны. У нас в колхозе есть одна старушка, из бегунов, говорят. Их основатель секты был старец Евфимий. Он сперва в Переславле жил, в Никитском монастыре, а потом уж в разных местах. И у них такое учение, что антихрист уже на земле поселился, а которые власти — это все его слуги. Так что подчиняться нельзя властям, а нужно удалиться в леса да пустыни и странствовать. А которые из них дома живут, только перед смертью из дома уходят, чтоб умереть в странствии. Вот наш председатель у этой старушки и спрашивает: «Ну что, Антипьевна, скоро в странствие уйдешь?» А она говорит: «Поживу еще, батюшка». Они, конечно, теперь не такие яростные у нас, сектанты эти. А в давние времена, говорят, князь Голицын специально сюда приезжал, в свое имение, и 'крестьян отговаривал, чтоб они себя не сжигали. Кому приятно, чтоб у него рабочая сила погорела, да еще таким зверским способом?