Карта сайта

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ - часть 2 - Этим же летом довелось мне ...

Этим же летом довелось мне жить в Праге, на Волькеровой улице, совсем недалеко от центра. И когда я выходил из дому часов в восемь-девять вечера, мне было не веселее, чем Салтыкову-Щедрину в Ростове, потому что улица наша уже спала. Огни в окнах были погашены, подъезды заперты, тротуары пустынны, и только по брусчатке мостовой изредка проносился ярко освещенный автобус. Первое время я с тоской вспоминал там наше Пошехонье, где об эту пору девчонки только еще переодеваются, чтоб идти на танцы или в кино. Однако потом перестроился и стал ложиться на четыре часа раньше, чем дома, зато и вставать раньше, потому что работать там начинают в шесть-семь часов утра.

Итак, в чем же все-таки существенные различия в культурной жизни большого и маленького города? Кино, телевидение, радио, журналы сводят, на мой взгляд, эти различия до минимума. Ну скажите, какой процент москвичей посещает театральные премьеры? Ничтожный. А старые спектакли можно увидеть по телевидению. К тому же гораздо важнее прочитать, скажем, последнюю книжку толстого журнала, чем даже побывать в театре, ажур-налы приходят всюду. И новые фильмы тоже идут везде, а право же, немного остается театров, даже в столице, которые не кажутся провинциальными после настоящего, серьезного кинофильма... Есть еще в этой области немало трудностей, многие из которых, однако, на мой взгляд, вполне устранимы. Во-первых, книготорговля и книгоиздание. Множество интересных книг, в первую очередь это касается интересных поэтических сборников и книг переводных, почти не доходит до периферийных библиотек и магазинов. Во-вторых, живопись. Выставки живописи, причем самые разнообразные и непременно первоклассные, должны устраиваться на периферии, в том же Пошехонье. В-третьих, музыка, концерты. Ведь уже в Москве за чертой Рублевского шоссе магазины не держат пластинок с записью классики, как не держат, впрочем, и сухого вина.

Сложнее, конечно, с бытом...

...Наутро я вспомнил про вечернее свое знакомство и решил заглянуть на сырозавод. Во-первых, я никогда не бывал на сыроваренных заводах. Во-вторых, надо же было посмотреть предприятие, которое прославилось рождением пошехонского сыра.

Вчерашняя «мисс Пошехонье» — технолог Нина сама водила меня по заводу. Однако в производстве этом я по невежеству своему ничего особенно интересного не нашел. Отбирают «сыропригод-ное» молоко, которое хорошо свертывается, потом оно переливается из одних отечественных и импортных чанов в другие, сепарируется, из него откачивают сыворотку, готовые головки сыра поступают дня на три в солильные бассейны, а потом уж в хранилища, где их выдерживают при десяти градусах тепла разные сроки—пошехонский, например, до полутора месяцев, а костромской даже до двух с половиной. Головки плесневеют время от времени, тогда их моют и мажут вазелином. Все это напоминает возню с младенцем, и, как я выяснил, возня эта вполне окупается. За время созревания сыра бывает обычно десять с половиной процентов усушки, а на пошехонском заводе благодаря уходу усушка составляет только семь процентов, так что за счет ухода выгадывают три процента сыра — это так называемая присушка.

Нина сообщила мне с большой гордостью, что у них план все время перевыполняется почти в полтора раза, а продукция идет высшим сортом, причем вся продукция, все сто процентов.

...Вернувшись с завода, я уселся в скверике в самом центре города. Июньская, почти весенняя прохлада сменилась жаром настоящего лета, приходящего сюда, на Север, с некоторым опозданием. В сквере только скосили траву и остро пахло свежим сеном. Солнце ослепительно сверкало на стенах свежевыбеленных торговых рядов и старинной колокольни Троицкого собора. Сперва я прикорнул на солнышке; потом грузовик, прогрохотав по мосту над Пертомкой, разбудил меня. Внезапный порыв ветерка принес прохладу с одной из городских речек: может, с Согожи, может, с Пертомки.

В эту минуту небо послало мне собеседника. Он появился с грохотом, спрыгнув на скаку со старенького велосипеда. Тяжелые железные коробки, привязанные к багажнику, проволокли велосипед с разгона еще метр-два и всадили передним колесом в мою скамейку. Обливаясь потом, велосипедист присел на скамейку и перевел дух. Я же при виде этих железных коробок испытал необычайное волнение. Может, такое, какое испытывает библиофил при виде старинного переплета. А может, и менее благородное — такое, какое испытывает алкоголик при виде удивительных винных этикеток и выразительных бутылочных головок. Не знаю, что будет точнее, но в железных сундучках, привязанных к багажнику велосипеда, были круглые железные коробки с частями кинофильма.

— Что там у вас? —спросил я, когда велосипедист отдышался.

-— «Дайте жалобную книгу». Новая комедия. Не смотрел?

Я сник, хотя чего я ждал, что у него там последний Феллини, что ли.

— Комедии теперь не те пошли, — сказал он. — Смотришь и не поймешь, то ли комедия, то ли не комедия...

— Наверно, это положительная сатира, — сказал я туманно. — А может, также отрицательная комедия.