Карта сайта

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Подпорутчик Петр Тимофеев, сын Букин, имеющуюся у него в насильном завладении г-жи его дворовую девку Пелагею, Григорьеву дочь, сек кнутьями немилостивно, от коих побой в другой день и умре... Дело о засеченной подпорутчиком Букиным девки Пе-лагеи, 1772

«Килиманджаро! Килиманджаро!» — взывает певица. Круглая луна висит сегодня среди черных облаков. Ветер приносит прохладу с Согожи. Согожа рядом, за спиной, за освещенным фонарями квадратом. А прямо передо мной темнеет высокая колокольня и скелет ее купола. Музыка витает где-то в экзотических широтах, и пары шаркают по свежеоструганной площадке. Деревья лезут у края площадки прямо через дощатый помост. На пошехонской площадке нет угличской удали — здесь все мирно и чинно, разве только в субботу пляски разойдутся немного. Зато здесь можно посидеть спокойно на скамеечке, посмотреть на танцующих, и завтра на улицах будешь уже узнавать многих.

Если бы на пошехонской площадке проводился такой безобидный вид капиталистического соревнования, как выборы королевы красоты, то титул «мисс Пошехонье 1965», наверное, завоевала бы вот эта высокая яркая блондинка, которую я отважился пригласить на какой-то не слишком темпераментный танец. Добросовестно волоча ноги по площадке, успеваю выяснить, что девушку зовут Нина, что она технолог на сыроваренном заводе, где выпускают знаменитый пошехонский сыр. Нина охотно толкует про сыр, но я чувствую, что у нее есть за душой еще что-то очень важное, иначе она не говорила бы так много про свою занятость. Наверное, общественная работа? И это тоже. А главное — она артистка. Как же я сразу не догадался? А ведь прочил ее в «мисс Пошехонье». Нина — звезда здешнего драмколлектива. Не просто драмколлектива, а Пошехонского народного театра. Нина говорит о непомерной тяжести актерского пути, и, согласившись, что профессиональная работа на сцене слишком трудна, мы дружно высказываемся против этой карьеры — кажется, я с несколько большей готовностью, чем Нина. Впрочем, мне это ничего не стоит, а Нина Чунаева уже как-никак сыграла арбузов-скую Таню. Нина — лучшая пошехонская Таня прошедшего театрального сезона. А может, и не только пошехонская, потому что здешний театр получил за «Таню» диплом первой степени на Всероссийском смотре самодеятельности.

— Это очень трудная роль. Режиссер из волковского театра мне рассказывал, что в Москве Бабанову после «Тани» выносили на носилках. Представляете...

По совести говоря, мне трудно представить, чтобы Нину могла ухайдакать арбузовская «Таня»: такая она высокая, румяная, кровь с молоком. У них в народном театре, по Нининым рассказам, тоже бывает не легко. Вечером уезжают на спектакль куда-нибудь километров за сорок по здешней, пошехонской-то дороге, и нужно в тот же день вернуться. Возвращаются часа в два-три ночи, а утром всем на работу. Потому что ведь они все еще и работают: трое на почте, один водолазом, одна в библиотеке, а Митя — участковый милиционер. Легко ли?

— И все же как это прекрасно! — говорит Нина. — Мы часто бываем в волковском театре в Ярославле. И они к нам приезжают, в Пошехонье, помогают нам ставить. Сам Фирс Ефимович Шишигин, их худрук, принимает у нас спектакли. А как-то раз мы были на репетиции в волковском. Вот где я увидела работу! Шишигин так моего любимого Салопова гонял, что я на всю жизнь поняла, что такое актерский труд...

Я провожаю Нину до дому, потом не спеша возвращаюсь в Дом крестьянина, перебирая в уме многочисленные Нинины рассказы. Похоже, интересная у нее тут жизнь. Сразу назначили технологом сырозавода, и завод неплохой, кажется. У нее почетная общественная работа и еще театр, где она премьерша. Из ее ссылок на всякие влиятельные лица я должен был понять, что ее здесь очень ценят и даже обещают дать комнату. И все же, насколько я понял, она намерена выбираться отсюда, как только отработает срок, то есть этим же летом. Скорее всего в Ярославль, где уже сотни, а не десятки тысяч жителей, где несколько кинотеатров, и настоящий театр, и филармония... Я шагаю по затихшим, сонным улочкам Пошехонья и стараюсь быть объективным. А я бы хотел тут жить ? Может быть. Если бы здесь была работа, моя работа, и моя семья. Трудно, впрочем, сказать наверняка. И вообще, откуда он идет, этот страх перед провинцией? Вспоминается, как Салтыков-Щедрин проезжал из своего заозерского «Пошехонья» через Ростов. В Ростов он попал часов в девять вечера, когда «последние трезвоны замирали на колокольнях церквей»:

«Еще четверть часа — и город словно застыл... Есть что-то удручающее в физиономии уездного города, оканчивающего свой день... Отовсюду несутся звуки запираемых железных засовов и болтов. В продолжение нескольких минут еще мелькают в окнах каменных купеческих домов огоньки, свидетельствующие о вечерней трапезе, а сквозь ставни маленьких деревянных домиков слышится смутный говор. Но вот словно вздох пронесся над городом; все разом погасло и притихло. Мрак погустел; вы на улице одни...»

Конечно, здесь все тот же страх перед «Пошехоньем», но что в этом страхе имеет реальную основу, а что субъективно?