Карта сайта

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ - часть 4 - Он улыбается ...

Он улыбается. Улыбка у него спокойная, дружелюбная.

— Богатый вы человек, — говорю я, просто чтоб поддержать разговор.

— А, это. -Он пренебрежительно смотрит на листки золота.— Какое в нем богатство? Когда план дают, можно сто рублей в месяц заработать... А вообще-то, можно сказать, и богатый,— он опять улыбается мирной своей улыбкой.— Восемь человек у меня детей. Жена вот тут рядом работала, на той вон наковальне. В этот год только ушла на пенсию. А мне до шестидесяти надо работать. Потому что слово нас это подвело — «сусальное».

Слово «сусальное» он произносит с ненавистью, точно он литературный критик.

— Вон московские мастера, они как молотобойцы считаются, и пенсия у них с пятидесяти пяти лет. А нас посчитали, что, мол, просто сусальные мастера, стало быть, на общих основаниях.

Он аккуратно перекладывает листочки, убирает рабочее место. Конец рабочего дня. Потом мастер протягивает мне на память книжечку с крошечным золотым листочком.

Я дышу на листик, и он морщится, сгибается у краев.

— Нежный металл золото, — говорит золотобой.

Мы вместе выходим на улицу и идем по бережку.

— Сейчас на рыбалку пойдем с сыном, — говорит Иванов. — Самое у нас любимое занятие — рыбалка. И Сашка мой тоже имеет пристрастие...

Тут я вспоминаю смешную фразу из старой книжки насчет пристрастия золотобоев.

Иванов смеется:

— Не позволяет мне величина семейства пить. Да я и не больно. Когда угостят только. А так вот — рыбалка.

Мы идем дальше по бережку. Стрекочут лодочные моторы. Трудовое Пошехонье, закончив рабочий день, едет на рыбалку.

Иванов не спеша рассказывает. В золотобойную он уже лет двадцать пять как пришел. «Громобой» она называлась одно время, потом «Красный золотобой», потом сусальный цех. Человек двенадцать директоров сменилось на его памяти, а Иванов работает бессменно. Вот, правда, в войну не работал. Тогда тут и вообще не работали золото. А он был на фронте. Под Сталинградом, на Курской дуге. Ранение получил серьезное, и госпитальный хирург хотел даже отнять руку. А Иванов подговорил сестричку, и они уж вместе отговаривали, чтоб не резать, — может, обойдется. И обошлось. Теперь отлично рука работает. Все срослось, хотя и тройной перелом. Детей у него в то время дома еще только пятеро было. Прямо против всех примет шли до войны одни девчонки. А после войны родился мальчик, и еще, и еще. Меньшому, Алешке, одиннадцать лет. В четвертом классе теперь Алешка, а самому-то Иванову пришлось всего три класса кончить. Ребята у него все хорошо учатся; на собраниях родительских ни разу не краснел. Все ребята учились. Старшая, Нина, здесь на комбинате работает, у нее у самой уже двое. Вера сельхозтехникум кончала, в Доме культуры работает; Катя после десятилетки — воспитатель в детском саду. Сашка, старший сын, собрался на этот год уезжать из дому, в железнодорожное училище. Жалко отпускать, привыкли, всегда на рыбалку с ним вместе. А Володя, второй, тот гармошкой сильно увлекается. Вот надо ему баян будет купить, в кредит, конечно, так не купишь, но в кредит, это он обязательно провернет. Тут выбирали Иванова в райсовет, депутатом. Уважают. Второй раз, правда, уже не выбрали. Может, оттого, что времени не очень у него много. По дому много хлопот, вот в пятьдесят седьмом дом ставил, ну и другие всякие хлопоты. У него кроме Елены Александровны да детишек еще бабушка живет...

— Уронишь! Уронишь! — вдруг кричит Иванов. Ребятишки перекидывают мяч с лодки на лодку. Лодки стоят на приколе вдоль всего берега, и ребята ползают по ним весь жаркий день. А многие тут же и купаются, у своих ворот. Так и есть, уронили мяч в речку.

— Эх, незадача. — Иванов уже разувается лезть за мячом, а бойкая девчушка в красном с горохами платьице плачет, пуская горестные пузыри. — Ну, ну, милая ты моя, сейчас достану, сейчас.

Иванов, подмочив немного штанины, достал мяч и теперь успокаивает девчушку, что-то ей рассказывает, кажется, даже поет. Смотри, успокоил: засмеялась. А он опять что-то рассказывает ей. Да что ему, своих мало, что ли? А может, и правда мало. Любит детей.

Выходит, угадал я. Богатый он человек, золотобой Иванов. Может, даже самый богатый на все Пошехонье.

У моста мы прощаемся, и я иду один по бережку Пертомки вниз, туда, где она впадает в широко разлившуюся Согожу. Белая сигара пассажирского суденышка болталась у пристани. После перегонного плавания, которое мне пришлось совершить несколько лет назад, у меня осталась слабость к речным судам — мы тогда все лето перегоняли морями речные коробки. А этот «Меркурий» был какой-то непонятный, мы таких не перегоняли. Я заговорил с капитаном, и оказалось, что это немецкая еще коробка, старенькая, но в порядке, и «двигун» у нее «Баккау-Вульф», тук-тук, почти без шума работает, как швейная машина.

— Убирать трап, Николай Константинович? — спросила женщина-матрос, и капитан, спохватившись, поглядел на часы.

— Ой, нам пора. А то пошли с нами. За полтора часа обернемся. Время у вас есть?..

О, времени навалом. Куда мне спешить в этом милом, неторопливом городке?

«Меркурий» отходит от причала и берет курс на Тышные, поселок в устье Согожи, где центр леспромхоза. Необъятное водное зеркало против Пошехонья — это речка Согожа, про которую в старинной книжке было сказано, что ширина ее на всем протяжении в обыкновенную пору — от пяти до двадцати пяти сажен, а глубина — от одной до трех сажен. Там же говорилось, что Согожа протекает семьдесят верст по Пошехонскому уезду и при деревне Вороне Моложского уезда, в двадцати трех верстах от Мологи, вливается в Шексну, что она судоходна до середины июня, а в остальное время мели мешают судоходству. Так все и было до первых послевоенных лет, когда наполнившееся Рыбинское море подперло и подняло все реки, и не только что деревня Ворона исчезла под водой, но и сам город Молога, и устье Согожи. До Тышных мы идем по нижнему течению Согожи. Здесь можно плавать всю навигацию; и вверх от города река тоже судоходна теперь на целых восемнадцать километров. У самого Пошехонья Согожа разлилась на добрых полкилометра — там внизу, под ее водами, и старый городской пляж, и кожзавод, и деревообделочный цех...

— Я, бывало, мальчишкой всю эту Согожу по камешкам перебегал, — вспоминает капитан. — Тут такие рыбки водились, «попики», так мы их прямо на вилку ловили. Встанешь на камень и вилкой в воду. Теперь не перебежишь, пожалуй...

Капитан — мой ровесник, но он уже лет двадцать здесь плавает: и по Согоже, и по Кероме, и по Кондоре, и по Маткоме приводилось плавать...

— Помню, еще в первые годы как затопили, лесу тут полно стояло в воде. Так мы, бывало, прямо по тропинкам лесным плавали. А швартовались к деревьям.

«Меркурий» подошел к пристани Тышные. Здесь нижний склад бывшего Октябрьского леспромхоза. Раньше в Пошехонье было два леспромхоза и один лесхоз, теперь все объединено в одном хозяйстве.

В Тышных возле пристани — бревна, бревна, бревна. Сплоточная запань. «Меркурий» стоит здесь совсем мало. Забрав немногочисленных пассажиров, он сразу же отправляется в обратный путь.

— Сенокос, пассажиров мало, — сетует капитан. — Когда в поле работают, и вовсе возить некого. Я уж всякие хитрости придумываю для плана: экскурсии объявляю по Согоже, разные коллективные прогулки. План все-таки выполняем. Да и работаем всего вчетвером. Раньше четырнадцать человек была команда на «Меркурии». А теперь вот — я вдвоем с матросом плаваю, она и билеты продает. И дублер мой Лебедев тоже вдвоем с матросом. Всего четыре человека. А плавание тут нелегкое. Дно-то нечищеное. Чего там только нет, на дне, — и леса, и дома, и церкви, и торфяные болота. Бывает часто, торфяники всплывают. Как-то весной подходим к устью Согожи, а входа нет. Торфяной остров всплыл огромнейший, и в реку не войти. Пришлось ледоколом распиливать остров этот и растаскивать катерами. Одну вон половину завели в город и поставили возле бани, Ребятишки до сих пор на этот остров за клюквой бегают...

Темнеет. Я прощаюсь у пошехонского причала с капитаном.

— Надо вас к Бабке прокатить, — говорит капитан. — Вот где места-то красивые. Если меня не будет, дублер вас возьмет.

Я возвращаюсь к Дому крестьянина по набережной Пертомки. Совсем стемнело, набережная уже пуста. Куда же деваться вечером? В клубе сегодня ничего нет.

И тут из парка, от берега Согожи, вдруг доносится до меня томная мелодия. Танцы! Конечно, надо идти на танцы. Это единственное мероприятие, где я увижу чуть не полгорода, чуть не всю здешнюю молодежь. Редактор мой, наверно, стыдливо поморщится: несерьезно как-то, взрослый человек путешествует, а сам все на танцы. Но лично я не вижу, почему бы нам недооценивать такое полномочное и представительное собрание, как вечерние танцы в маленьком районном городке. Отбросим же сомнения, мой читатель, и отправимся прямым путем в парк, в тот уголок, где у впадения Пертомки в Согожу сияют фонари и колокольчик на высоком столбе распевает популярнейшие песни сезона.