Карта сайта

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ - часть 3 - Я решил непременно зайти ...

Я решил непременно зайти в золотобойный цех и, не откладывая этого посещения, завернул во двор райпромкомбината. Золотобойный цех размещался на первом этаже под лестницей, а наверху ковали серебряную и алюминиевую фольгу. Главный мастер был, наверно, не занят, потому что принял меня очень радушно. А может, даже отложил свои дела, потому что народ здесь, в Пошехонье, на редкость гостеприимный и визитами не избалованный.

— Ну что ж, — сказал мастер, — поведу вас сейчас в золотобойный цех. Только мало у нас там по штату теперь мастеров, объем производства сильно сократился. На месяц нам теперь отпускают только полкило золота, вот и весь план...

— Чистого золота?

— Конечно. Нам для производства сусального золота самое чистое нужно, рафинированное, девятьсот девяносто девятой пробы. А на что потом идет сусальное золото? Да на купола церковные идет. Вот как в Московском Кремле, или в Ярославле, или в Ростове, скажем. Это наши листочки сусального золота на купола клеят. Да вот сейчас все увидите...

Мы вошли в просторную комнату, похожую на большую деревенскую горницу. Может, еще и тем, что было тут словно бы жарко натоплено, а все окна закрыты. С нашим приходом стук молотков прекратился. Золотобоев было двое — средних лёт полная добродушная женщина и худенький мужчина справа у стены под старинными часами с кукушкой.

— Что окна закрыты, так это нарочно, — сказал мастер. — От малейшего сквозняка золотой листочек сразу и улетит.

Мастер раскрыл маленькую желтую книжечку с надписью «Сусальное золото» и показал мне листочек золота на свет. Листочек просвечивал, и словно бы лучи расходились в разные стороны от расковки.

— Вот это наш способ расковки, «русский способ». А еще в Москве есть такой цех, там иностранный способ. Все от снасти зависит. Снасть у нас из печени крупного рогатого скота — сдир с печени, а при иностранном — снасть из кишечника. Там обе стороны сдира чистые, а у нас только левая чистая — нанйка.

Мастер рассказывал, употребляя какие-то старинные промысловые слова, а я тем временем разглядывал нехитрую золотобойную снасть. Книжечка из сдира печени состоит из ста шестидесяти тоненьких листков. Между ними и закладывают листочки золота для расковки.

— Фабричным способом, — сказал мастер, — удается обычно расковать золото до толщины в две сотых миллиметра. Вот такой толщины ленточку золотой фольги и дают нашему мастеру. Он закладывает в снасть листочек этой фольги размером двадцать пять миллиметров на двадцать, как почтовая марочка, и начинает расковывать. Раскует, а потом режет на жеребья. После первой расковки получается уже золото, как мы называем, круглое. Снова закладывают в снасть и снова куют фигурным молотком.

Я прикидываю на руке фигурный молоток, ударяю им по снасти. Тяжелый. Можно представить себе, какие бицепсы должны быть у золотобоев, которые бьют им с такой вот легкостью. Ведь нужно не просто бить, а расковывать, от центра к краям, а я толком и попасть никак не могу по этой снасти.

— Ну вот, — говорит мастер. — Еще раз расковали. Получается восемьдесят жеребьев. Опять бьют. Снова режут. Осторожно ножом поворачивают листочки. Это уже не круглое, а тонкое золото. И так пока не будет из этих восемнадцати граммов шестьсот листиков. Это уже личное золото. И вся продукция — десять книжек в грамм двести пятьдесят миллиграммов весом каждая. Зато и листик, посмотрите, какой получается — прозрачный.

Я пытаюсь представить себе эти листики на огромных золотых куполах кремлевских соборов.

Мастера куда-то вызвали, а я остаюсь в мастерской. Скоро конец работы, и оба золотобоя усердно бьют по снасти. Потом, раскрыв снасть, они ножом перекладывают листочки, режут, укладывают и бьют снова.

В комнате жарко. Тепло и мерный стук убаюкивают. Примостившись на стуле возле щуплого маленького золотобоя, я оглядываю мастерскую. Наковальня мастера состоит из деревянного чурбачка и гранитного камня. А на камне — надпись, неуместно спокойная и философичная: «Мир праху твоему, дорогой, незабвенный...» Дальше отбито. На другом камне тоже что-то утешительное и безутешное. И тут меня осеняет: откуда же еще взяться этим аккуратным гранитным камням, как не со старого кладбища. На огромном черном надгробии — знакомая мне по разным книжкам о Пошехонье фамилия купца Крундышева. Это был самый знаменитый на все Пошехонье купец и богач, энергичный торговец-промышленник. Каких только посмертных шуток не выкинет судьба: всю жизнь стремился человек к золоту, и вот куют теперь на его надгробном камне сусальное, рафинированное, высшей пробы.

Я поднимаю взгляд на часы, и в этот момент худощавый мастер Иванов перестает стучать.

— Еще хозяйские, — говорит он. — С кукушкой. Очень я часы с кукушкой люблю. Бывало, в войну, в Германии, как в новый город ворвемся и в какую забежим квартиру, сразу ищу на стене часы с кукушкой — там их много, в Германии. Заведу, послушаю — и дальше бежим...