Карта сайта

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ - часть 2 - Название «Пошехонье» ...

Название «Пошехонье» — старинное, идет от старого названия Шексны — Шехона, Шехонь. Пошехонье была область «по Шехоне». А может, и область «по Шехонь». Ведь некогда Пошехонский край включал в себя часть Лю-бимского, Даниловского, Романовского уездов и Вологодской губернии до самой Шексны, «по Шехонь». В 1777 году село Пертома «с присовокуплением деревни Троицкой» было преобразовано в уездный город Пошехонье, к довольно длинному и без того названию которого уже в наше время присоединили еще одно — Володарск. И стало уже Пошехонье-Володарск, что, конечно, слишком длинно для неофициального употребления. Так что на автобусе написано просто: «П.-Володарск».

В середине прошлого века «Ярославские губернские ведомости» сообщали:

«Сей город окружается лесом и полями. Фигуру представляет круглую, длиною две с половиной версты, шириною триста пятьдесят саженей. Достойных примечаний зданий... в нем нет...»

Десяток лет спустя К. Головщиков в книжке о Пошехонье писал, что «Пошехонье теперь весьма порядочный городок... План вообще недурной... Наружность тоже недурная...»

Теперь бы, как положено, все эти высказывания собрать и с ними полемизировать. Но я вылез с рюкзаком на площади у автостанции, осмотрелся и не нашел, с чем полемизировать.

Городок был беленький и милый. Внизу виднелась река. От самой автостанции уходили через площадь недавно побеленные торговые ряды. А дальше вокруг площади располагались каменные, прошлого века, двухэтажные домики. «Достойных примечания зданий» и правда не было, если не считать высокой колокольни Троицкого собора с ободранным куполом. А в общем прав старинный автор: наружность у города весьма недурная.

Я поднял рюкзак и зашагал к мосту через Пертомку. Надо было занимать койку в Доме крестьянина. Впрочем, поспешность моя была напрасной. В маленьком Пошехонье целых два Дома крестьянина, так что администраторша встретила меня дружелюбно и, желая сделать приятное, подселила к двум прокурорам из Ярославля.

Я отдохнул с полчаса, умылся и вышел на улицу. Полдень уже отгорел, и теперь солнце мирно отсвечивало на белых зданиях пошехонской главной площади. Дом крестьянина стоял на берегу реки Пертомки, недалеко от ее впадения в разлившуюся без края Согожу. Где-то за мостом с визгом плескались ребятишки.

Протарахтел и смолк вдали лодочный мотор. Потом прожужжал в небе самолетик. И опять стало тихо. Пришли с обеда обитатели Дома крестьянина. Видно, они командированы в райцентр на какое-то совещание или на семинар. И тут, вдали от дома и забот, настроение у них довольно беспечное, словно бы даже каникулярное, какое бывает в чужом городе у людей, редко , вырывающихся в командировку. Присев на скамеечку у Дома крестьянина, они лузгают семечки и озорновато балагурят.

— Материал, девочки, сегодня купила.

— Это зачем? — встревает в разговор парень.

— А ты разве девочка? На приданое купила, ясно?

— На приданое... Небось, второй дочери на приданое. Правду говорю? Дай-ка пощупаю.

— Кур иди щупай.

— Дай. Я, может, для жены куплю.

— Для первой или второй?

— Для крайней...

И так без конца. Не всегда на высоком уровне, но всегда сразу, без размышлений и c. задором.

Мне, однако, тоже пора закусить. Выяснив, что здесь есть в центре и столовая, и ресторан, для начала я иду в ресторан.

О ресторан, ресторан! Ресторан периферийного городка! Какая в тебе корысть для меня, непьющего? Царь-голод погнал. Я прохожу в угол и сажусь за чистенький столик. Стены в ресторане поблескивают голубой масляной краской. А в самом углу надо мной маслянисто поблескивает жирными листьями откормленный фикус. Он не такой, как в Доме крестьянина, — жалкий, точно кладбищенский венок. Здешний фикус напоминает страшноватое дерево-людоед, о котором я прочитал однажды в областной газете. Правда, назавтра газета опровергла собственный рассказ, заявив, что дерево не может пожирать людей, но образ прожорливого дерева прочно засел в моей душе. Но может, он и не ест людей, этот столовский фикус; тогда он наверняка доедает бифштексы и то коварное блюдо, которое периферийные повара неизменно величают «андрикотом» и которое на поверку оказывается простой котлетой.

В пошехонском ресторане, где в углу плотоядно блестел фикус, меня вопреки ожиданиям накормили довольно сытно. И маленькая официантка, похожая на Джульетту Мазину, сказала:

— Приходите еще, когда станет голодно.

И я ушел очень довольный, зная, что с голоду мне теперь не пропасть. Сытый, я стал гулять по городу, по его тихим улочкам, по берегу. Из улиц мне особенно понравились те, что шли по берегу многочисленных пошехонских речек: Соги, и Шельши, и Лухи, и Ветхи, и Согожи, и Пертомки. Улицы эти можно было бы назвать набережными, но только они были совсем деревенские, поросшие зеленой травкой, да и назывались по названию речки — Пертомка, Троицкий ручей.

На углу Троицкого ручья и улицы Валентины Терешковой я услышал стук молотков. На сапожный он был не похож ритмом. Не совсем похож и на кузнечный: глуховат.

— Что тут за мастерская? — спросил я у прохожего.

И неторопливый прохожий, остановившись, объяснил мне, что это золотобойный цех райпромкомбината, а когда-то была тут золотобойная артель. Вообще же это старинный пошехонский промысел — золотобойный, уже небось лет двести — триста, а то и больше, как работают золото. Тут и я припомнил статью о золотобоях в каком-то старинном научном журнале. Там, помнится, даже была фраза, поразившая меня своей научной простотой: «Пристрастие к спиртным напиткам составляет общую слабость почти всех мастеров-золотобойцев».