Карта сайта

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Жители Пошехонья роста среднего, лицом недурны, волосом русые, досужливы, послушны и трудолюбивы.

«Ярославские губернские ведомости» № 33 за 1854 год

Добираются в Пошехонье через Рыбинск, а до Рыбинска можно доехать поездом. Когда входишь в переполненный общий вагон, то сперва даже теряешься — столько народу сразу, дети, взрослые, отпускные солдаты... И свет еще не зажигали, в вагоне полутьма, и оттого здесь как будто еще теснее; радист пока еще не лег спать и добросовестно глушит пассажиров то правилами вокзального распорядка, то пластиночным Райкиным, то магнитофонным Тара-пунькой.

Потом все приходит в норму. Поезд трогается, за окном бегут будки, перроны, садики, домики, депо, заводы, шлагбаумы, поля и речушки, потом леса и овраги. И радость путешествия охватывает тебя снова. И ты не жалеешь уже, что двинулся в путь, и ничто не стесняет тебя больше в переполненном вагоне.

А потом несколько часов езды — и ты забываешь о первом своем впечатлении, потому что уже разобрался что к чему и даже вспомнить не можешь, какими они показались тебе в первый момент, твои спутники по купе. Это все отличные люди, и те два мужика в углу, теперь-то уже видно, что они мои сверстники, у одного даже на руке выколото «1931». А если я выгляжу чуть помоложе, то что ж тут странного: им пришлось, наверно, работать сразу после войны, когда я еще бегал в школу, а потом через Садовое — в свой немноготрудный полиграфический институт. А к тому времени, как я получил от старшины свою первую смену «х/б летнего» и кирзовые сапоги, они и армию уже отслужили, и детей завели, и первые морщины. Теперь-то мы уже все отслужили, а этот вот солдатик, что едет из отпуска, он смотрит на нас чуть свысока: э, когда вы там служили, мужики, в незапамятные времена. Теперь все другое...

И мы уважительно охаем, но в общем-то нам все понятно: и как неохота ему сейчас возвращаться из отпуска, и как хочется, чтоб вернуться домой насовсем, оттого он и выпил на вокзале немножко, оттого и храбрится и рассказывает про отпускные свои победы, как же иначе, вернуться из отпуска — десять суток без дороги,— и чтоб без побед...

А бабка эта ездила к детям, куда-то в Донбасс, и еще полна тамошней жизнью и внуками, и огромными шахтерскими заработками, и поселковыми ценами... Все мы рассказываем что-нибудь из своей жизни и обсуждаем всякие наши проблемы, так что больше не тесно в полутемном вагоне, и весело, и тепло...

В горячей духоте вагона Я отдавался целиком Порыву слабости врожденной И всосанному с молоком.

Да, конечно, только я не сумел бы так точно выразить это. Многие не верят в тихие радости такого путешествия. Одни говорят, что это пижонство, потому что путешествовать можно только с комфортом, другие говорят, что это пижонство и ярко выраженный комплекс неполноценности. Может, поэтому так приятно встретить единомышленника, наткнуться вдруг на такие стихи:

Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя, Здесь были бабы, слобожане, Учащиеся, слесаря.

— Сегодня год у нас хорошо стало в районе-то, — говорит бабка. — Прошлый год вон не было сладости, и масла, и с хлебом перебои. А сейчас все быват. Лучше живем, лучше.

Командированный из соседнего купе считает своим долгом вмешаться. Он уже готов к выходу, побрился и толстым узлом повязал галстук.

— Еще год-два, и поднимется сельское хозяйство, — говорит он. — Еще год-два...

— А вот казахи... — говорит солдат. Ну, теперь пошло — про всякие обычаи, кто про что. Солдат, тот все больше про казахов. Сперва мне показалось, что он их осуждает. Оказалось, нет, даже одобряет их обычаи. Один из двух моих сверстников тоже служил в Средней Азии, может кое-что добавить насчет чужих обычаев. Долгая жизнь в чужих краях рождает, наверное, терпимость. Нет, не все так уж плохо в чужих обычаях, не все, хотя и удивительно, конечно. В купе у нас — настоящий университет. Мы все несем в кучу: наши знания, наш опыт и наши предрассудки. Чем больше знаний, тем меньше предрассудков. Но в конце концов знать самые распространенные из предрассудков тоже полезно. Знать и не делать вида, что их не существует... Однако нашему железнодорожному университету пора закругляться. Рыбинск.

Я добираюсь до автостанции. Автобусы в Пошехонье идут почти каждый час, но отходящий уже набит битком. Я решаю пока прогуляться по Рыбинску и отправляюсь к центру, на «проспект». На углу Плехановской и Пушкинской — очень странный дом, деревянный, с причудливыми, изощренными башенками: еще рыбинские купцы изощрялись. На «проспекте» дома каменные, самой обыкновенной купеческой архитектуры, но до того обшарпанные, что даже великий лакировщик — солнце ничем не может им помочь.

...Наш пошехонский автобус понемногу заполняют пассажиры. Автобус идет до города Пошехонье-Володарск, центра Пошехонского района. Я сижу у окошка, поставив на колени рюкзак. Шофер, мощно налегая плечом, вдавливает последнего пассажира, сдвигает дверцы, мы выезжаем на окраину и наконец оставляем позади город. И тут начинается великое испытание. Сидящие пассажиры подпрыгивают на сиденьях, взлетают и приземляются кто как умеет. Стоящие падают друг на друга, охают, и бодрятся:

— Тут это сразу за Рыбинском кусок такой, километра четыре, а там полегче, — говорит мой сосед.

Мы преодолеваем колдобины четырехкилометровой трассы, как будто специально созданной для испытания машин на прочность. Впрочем, пассажиры уже приспособились. Никто не задается особенно — не стеклянные, не побьемся. Мы заняты беседой.

— Пошехонье — это особенный край. Люди тут особенно гостеприимные, — говорит сосед.

— Пошехонье, Пошехонье. А что там у нас особенного? Как везде, так и у нас, — говорит молодая женщина. Большинство соглашается: как везде, так и у нас. Но меня это не устраивает. Как везде, это не интересно. Я лучше буду слушать соседа.

А по сторонам тянется лиственный лес, пробегают редкие села. Избы здесь пошли высокие, бревенчатые, с высоко прорубленными небольшими окошками. Похоже на Север. Да мы и едем к северу — в северный Пошехонский край...

Что мы слышали о нем, о Пошехонье? Что-то у Салтыкова-Щедрина, в «Пошехонской старине». Но тут же в автобусе мне очень толково объясняют, что Салтыков-Щедрин сроду в Пошехонье не бывал. У них, у Салтыковых, имение было в Угличском уезде, в Заозерье. Там тоже глушь была, дай бог, ну а Пошехонье и вовсе считалось на краю света. Так что он взял это название для книги, вот и все. А теперь в Пошехонье совсем не такая уж глушь. «Как везде, — говорят мои попутчики. — Как везде».

Пошехонье не может похвастать столь же бурной историей, как Ростов или Углич. В начале восемнадцатого века, когда была образована провинция и приписана к Олонецкой верфи, города в ней не было вообще: «Пошехонский токмо уезд, а города не имеется».