Карта сайта

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ - часть 4 - Вон лежит на озерном берегу ...

Вон лежит на озерном берегу, неподалеку от бывшей Ярилиной плеши, гигантский серо-синий булыжник, так и прозванный в народе Синим камнем. Когда-то лежал он на холме, и многие века люди почитали его за божество, приносили ему жертвы, пели молитвы, совершали близ него свои языческие обряды. Шли века. Уже полтысячи лет как христианство торжествовало свою победу в этих местах, православный монастырь вырос вблизи Синего камня, а окрестные жители все еще почитали в душе древнего ме-рянского бога. И вот в страшную, непонятную пору Смутного времени царь Василий Шуйский приказал зарыть камень в землю, схоронить его от человечьего взгляда. И закопали бессловесного бога его враги. Но сгинули, обратились в прах и цари и землекопы, а камень все еще лежал в земле, безмолвный, никому больше не страшный. В конце восемнадцатого века решили положить его в фундамент новой церкви к вящей славе ее и крепости. Вырыли камень из земли и сбросили с горы вниз. Потом втащили на большие сани и повезли зимою по льду озера. Но расступился лед, перевернулись сани, и ушел под воду непокорный Синий камень. Однако не сгинул совсем. Пройдите немного за Александрову гору по берегу Плещеева озера, и вы увидите забытое божество — Синий камень. Он снова оказался на берегу...

От озера я пошел обратно к шоссе и свернул к северу, в сторону Ростова. Еще при въезде в город и потом с горы Гремяч приметил я стены и купола окраинного Никитского монастыря. Монастырю этому уже лет восемьсот, однако каменные постройки в нем стали появляться только в шестнадцатом веке. «Царь Иван Васильевич Грозный учинил общежительство, строил трапезу каменную с теплою церковью и с келарьскою и колокольницей камен-ною». Это было в те же годы, когда строил царь под Ростовом Борисоглебский и Авраамиевский каменные монастыри, а ближе к Москве — Александровскую слободу. Никитский монастырь царь хотел сделать оплотом опричнины наподобие Александровской слободы. За каких-нибудь три года вырос на живописной переславской окраине, на берегу озера каменный монастырь — могучая крепость, которая в Смутное время добрых полмесяца героически отражала сильное польское войско. Массивные грандиозные строения монастыря удивляют искусствоведов, и поныне спорящих, откуда могли взяться в Никитском соборе стрельчатые, как в кавказских памятниках, арки. Иные говорят даже, что в сзите жены Грозного Марии Темрюковны могли быть кавказские мастера. Спорят ученые и о монастырской трапезной необычной формы. В этой трапезной была, между прочим, комната, где ночевал молодой Петр во время первых своих приездов в Переславль.

Сам монастырь посвящен Никите-столпнику. Это был очень распространенный вид послуха — столпничество. Сидел человек по доброй воле на столпе бог знает сколько лет: не гулял, не мылся, не тешил плоть. Прежние биографии таких подвижников отмечены довольно неглубоким мистицизмом. Современные — неглубоким атеизмом и полемическим желанием доказать, что вышеозначенный подвижник не был святым, а, более того, был жулик. Все это мало что объясняет. Гораздо интереснее было бы, конечно, разобраться в психологии такого подвижничества, в его побудительных силах, в нравственных процессах, происходящих при этом в человеке. Атеизм, особенно научный, от этого не понес бы, наверное, ущерба.

Уже в наше время в живописном этом монастыре размещался дом отдыха Академии наук. Теперь древний монастырь заброшен, запущен, хотя и стоят у некоторых строений его уже примелькавшиеся, но, видимо, ни к чему не обязывающие реставраторов строительные леса.

Я вышел на шоссе и проголосовал. Попутный самосвал подбросил меня до центра города.

Наскоро пообедав, я отправился с «представителями», двумя милыми женщинами средних лет, на фабрику «Новый мир». Художественное шитье бытовало на Переславщине издавна. В самом Переславле еще в прошлом веке возникло несколько фабрик механической вышивки. В советское время фабрики эти объединили в одну — «Новый мир». На фабрике делают гипюр — воздушные вышивки. Сначала вышивают машинами на ткани, потом ткань обрабатывают химикатами, вытравливают — и тогда остается только одна вышивка. Мы увидели отделочную ткань с узором из мелких дырочек, гипюр с травленой тканью, вышивки на капроне, вышивки на суровье, а также штопку. Самым важным человеком на этом производстве нам показался пантографист. Он обводил ручкой, прикрепленной к тяжелому рычагу, заданный рисунок, и машина повторяла за ним этот рисунок. Работа его требует большой точности и напряжения сил. Пантографист должен приспособиться к машине, чувствовать, слышать ее. Когда пантографист переходит на другую машину или, скажем, возвращается из отпуска, он даже некоторое время не может войти в ритм. В машине, на которой работал пантографист, почудилось нам что-то старинное. Впрочем, и в некоторых других здешних машинах тоже. Иные из них носили сверкающие медные дощечки с почтенными надписями: «Адольф Заурер. Модель 1908 г.» или что-нибудь еще столь же почтенное. Эти реликвии начала века и даже конца прошлого мне уже не раз приходилось встречать на текстильных фабриках. Их, конечно, еще полным-полно во всем мире, и они невольно приводят на память горький монолог Дьявола из написанной примерно в пору создания этих машин пьесы Бернарда Шоу «Человек и Сверхчеловек»:

«...B искусстве жизни человек не изобрел ничего нового, зато в искусстве смерти он превзошел даже природу... В мирном производстве человек — бездарный пачкун. Я видел его текстильные фабрики: собака, если б жадность влекла ее не к мясу, а к деньгам, сумела бы изобрести станки не хуже этих. Я знаю его неуклюжие пишущие машинки, неповоротливые локомотивы и скучные велосипеды — все это игрушки по сравнению с пулеметом «максим», с подводной лодкой...»

Конечно, здесь можно сделать скидку на скепсис Дьявола и скепсис автора. Но следует учесть также, что оба они были тогда еще незнакомы с ядерным оружием.

Мы прошли почти все цеха, и в заключение экскурсии нам подарили по кусочку гипюра. В большом количестве воздушные эти узоры были сказочно красивы. Мне даже подумалось, что тут можно было бы сделать фильм. Что до хозяев производства, то двадцатисемилетний инженер Люся Прищепа, водившая нас по фабрике, просто просилась на экран. Потом кто-то сказал нам, что мы опоздали и что такой фильм уже сделан — польскими кинематографистами.