Карта сайта

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ - часть 2 - Сторожиха отперла мне павильон ...

Сторожиха отперла мне павильон, и я с полчаса бродил вокруг бота, рассматривал экспонаты, читал всякие документы и письмо скучающей царевой жены.

Потом вышел на край горы Гремяч и увидел внизу «синее вспаханное поле» озера и поблескивающие на солнце, прилепившиеся к берегу домики Рыбной слободы. Спустившись с горы, я зашагал к слободе. Здесь было тихо, на веслах сушились сети. Дуплистая старая ива склонялась над причалом. Девчонки-пятиклассницы, босоногие, загорелые, с бантиками, катались в каком-то челне по мелководью, отталкиваясь веслом.

В слободе жили рыбаки. Некоторые происходили из древних рыбацких родов, и в переписи семнадцатого века их имена уже значились как имена государевых дворцовых «Рыбной слободы рыбо-ловей». Они ловили на озере ряпушку и весь улов отправляли в Москву, потому что рыба эта высоко ценится у гурманов, а ловится она только два раза в год — в середине июня и в конце декабря. В семнадцатом веке ловили ряпушку на штуки — от шестидесяти

до ста двадцати тысяч штук — и отправляли в Кремль, потому что обычай подавать блюдо переславской сельди к торжественному кремлевскому обеду был заведен еще в конце пятнадцатого века. Недаром на старинном переславском гербе изображены были две золотые сельди с надписью: «Оною копченою рыбою торг производит». Знаменитый Дюма-отец писал из России своему не менее знаменитому сыну: «Ты ведь знаешь, как я люблю селедку, и поэтому не удивляйся тому, что я ездил в Переславль, чтобы ею полакомиться».

Все это припомнилось мне в тот тихий вечер, когда я прогуливался вдоль пустынной береговой улочки Рыбной слободы, мимо домиков, заборов, сетей, лодок, мимо двух хозяек, обсуждавших что-то у калитки, и у меня было какое-то странное ощущение, вроде того, какое испытывал я на Златой уличке в Праге. Так, словно я попал в музейный зал или на сцену с декорациями, а скорее всего, просто в другой век, потому что ведь дома здесь были обитаемые, жили в них, как и прежде, рыбаки, а рядом плескалось настоящее озеро, то же, что и тысячелетие назад.

Впрочем, проходя мимо женщин, судачивших у калитки, я услышал, что они обсуждают вчерашний телевизионный «огонек».

Потом я дошел до устья Трубежа, где стоит Сорокосвятская церковь. Это был уголок удивительной экзотики: рыбачьи сети на плетнях и веслах, старинная заброшенная церковь, озеро, отсвечивающее в закатных лучах...

Устье Трубежа оказалось довольно оживленным, похожим на бойкую улочку. Взад и вперед сновали по узкому Трубежу длинные здешние лодки с высоко задранными носами, стрекотали моторы. В отличие от ростовских скромных зеленых плоскодонок лодки были окрашены здесь ярко и, как правило, в два цвета, скажем сверху в синий, а понизу — в красный.

Дальше Трубеж был застроен деревянными павильончиками, в которых переславские женщины полощут белье. Эти странные домики вдавались в речку и шли чуть не до самого моста. В этот вечер почти во всех павильончиках были хозяйки, и, когда затихали моторы, слышались плеск воды и женские голоса... Говорят, что сейчас здесь у каждой третьей семьи лодка и что традиция эта идет из древности. Еще в четырнадцатом веке, когда Тохтамыш со своими полчищами подступил к городу, все переславцы собрали вещи и уплыли на остров, никого не оставив в городе.

Я вернулся в устье, к церкви Сорока святых, и стал смотреть на озерную гладь, позолоченную солнцем. Наступал мой любимый вечерний чact когда мир приобретает такую спокойную и ясную полноту, когда ушедший день чуть томит грустью потери, но что-то и обретено тоже в ровном золоте заката, какая-то ясность, какое-то очень счастливое знание.

Потом я увидел художника на перевернутой лодке на берегу. Он смотрел туда же, куда и я, и, может, заметил меня раньше, потому что я сидел на другой лодке, прямо перед ним.

— Благодать, — сказал он тихо, оставив кисть и облокотившись на лодочный киль.

Мы разговорились. Оказалось, что художник живет в домике Кардовского, на окраине Переславля. В нем теперь Дом творчества художников — там они отдыхают и работают. Целый дом художников.

— Помните Пиросмани?—спросил он.

Я не знал, что именно ему вспомнилось из удивительных работ и не менее удивительной судьбы этого грузинского художника-самоучки, расписывавшего духаны и умершего в бедности.

— Помните, как его пригласили грузинские художники на заседание своего союза. Он долго слушал хвалу и хулу, прения и споры, а потом сказал. Гениально сказал: «Вот что нам нужно, братья. Посередине города, чтобы всем было близко, нам нужно построить большой деревянный дом, где мы могли бы собираться; купим большой стол, большой самовар, будем пить чай, много пить, говорить о живописи и об искусстве. Вам этого не хочется, вы о другом говорите». И правда ведь, о чем только мы не говорим...