Карта сайта

ГЛАВА СЕДЬМАЯ - часть 3 - Если когда-то в старину промысел ...

Если когда-то в старину промысел чуть не погубили многочисленные подделки под финифть, то сейчас мастера финифти, как мне показалось, занимаются подделкой под самые дешевые виды ширпотреба. И массовые эти подделки, и редкие дорогостоящие изделия, по пре-j имуществу портреты, вряд ли могут поддержать многовековую славу русских эмалей, о которых еще в десятом веке в своем трактате о ремеслах с восторгом отзывался немецкий монах Теофил Что же до наставника промысла — Московского научно-исследовательского института художественной промышленности, то рисунки, предложенные им для финифти, подозрительно напомнили мне рисунки, предложенные тем же институтом для великоустюжской черни. Разве созданные институтом шедевры универсальны?

...Из прохладного полутемного фабричного склада я снова выхожу на жаркую, залитую солнцем площадь. Нестерпимо блестят золотые купола Успенского собора. Миновав ворота, я подхожу к собору совсем близко. Здесь сейчас пустынно, но с главной улицы, от торговых рядов, доносятся шум машин, голоса, и потому без особого труда можно представить себе оживление, которое царило на этой базарной площади в какое-нибудь солнечное ярмарочное воскресенье, скажем, этак лет двести тому назад.

Шумит по весне ростовская соборная ярмарка. Чего тут только не найдешь в торговых рядах — всякого села, и всякой слободы изделия, и далеких чужинных городов. Дудят дудки, кричат дети, ржут добрые кони, которых много бывает на ростовской ярмарке. И скоморохи тут, и всякие пришлые люди, и каждый одет во все самое что ни на есть новое и красивое, а особливо женский род, для соблазна и совращения... Потому и пробирается по рядам с опаскою благочинный кафедральной соборной церкви ключарь иерей Владимир. Потому как чудятся ему среди суеты этой и неправедного шума разные непотребства. Уйти бы в прохладу братского корпуса или под соборные своды от этого гама, а только надо еще кое-какие закупки произвести, да и то, признаться, зело любопытно ему, хотя и боязно тоже. Вон за кузнечным балаганом кузнец в ярких цветастых штанах прижал какую-то грудастую и всю красную от вина бабенку. И ничего не скажешь ему, кузнецу. Может, то жена его, которую он и заметил-то в кои веки, только что на праздник да с пьяных глаз...

И тут глянул благочинный, и в глазах аж потемнело: сидит на земле хилый мужичонка, возле себя иконы поставил, нечестивый, а рядом еще книгу. Самая погибель и есть, потому что иконы те старые, еще с двуперстием, раскольницкие, и поставлены здесь не иначе как для народного соблазна и погибели. Тут, забыв чин свой и тяжелое сложение, бросился благочинный, аки лев, на того хилого мужичонку и скрутил его немилосердно в момент и препроводил в съезжую избу, где и завели на него протокол. Мужичонка тот, раскольник Яков Иванов, роняя слезы на жидкую бороду, клялся и божился нечестивым своим двуперстным крестом, что какой-то человек незнаемый просил, чтоб он те иконы и книгу на ярмарке вынес, а сам не пришел. Дело по времени передано было в Петровскую нижнюю расправу.

Однако та Петровская расправа, произведя ему, Иванову, допросы, решила, что, «хотя Ростовская духовная консистория и признала означенного раскольника Якова Иванова за ношение в Ростове во время соборной ярмарки в рядах икон и книги к народному соблазну виновным, не находит означенного раскольника в ношении в Ростове на ярмарке образов и книги к народному соблазну виновным...» Вот вам и сказка со счастливым концом. Благодари, раскольник Иванов, по гроб жизни Петровскую нижнюю расправу. Часто ли такое милосердие и справедливость такая. Вон крестьянин Александр Артынов, лукаво кивая на «недавнее прошлое», рассказывает, что земляк его из Угодич сильно был избит при попустительстве полиции, и при сем угодичский крестьянин Артынов присовокупляет: «Да такие ли не только тогда, а еще и в недавнее время делались дела в полиции, и все было за деньги шито-крыто...»

С соборной площади, пройдя в северные ворота под церковью Воскресения, плотно сжатой по бокам башнями, я попадаю на кремлевский двор. Уже на подходе к Самуилову корпусу слышу, как доносится из Спаса на Сенях колокольный звон. Надо поспешить, может, там только началась экскурсия, и тогда поведут нас всех на переходы. Путешествие по переходам ростовского кремля — это одно из главных удовольствий моей ростовской жизни. Отсюда, с переходов, открывается вид на озеро и приозерное ополье, на домишки Ростова и внутрь двора — на кремлевские храмы и палаты. Отсюда можно попасть и в эти храмы, сверху донизу расписанные фресками. Сперва Спас на Сенях, потом два надврат-ных — церковь Иоанна Богослова и церковь Воскресения.

Когда входишь в церковь Иоанна Богослова, сразу оглушают тебя, точно музыка, удивительные эти стенные росписи. Они изумительно красивые, очень радостные и совсем не страшные, хотя, если приглядеться, события тут изображены самые что ни на есть грустные и даже трагические. Но это замечаешь потом. А пока стоишь и растерянно обводишь взглядом стены и купол, иконостас и царские врата. И жаль только, что нельзя объять всей красоты этой церкви одним взглядом — и стройную ее, удивительно пропорциональную башню, и барабаны с куполами, и оригинальные покрытия, и эти вот фрески внутри.

Из шести ярусов стенописи два посвящены жизнеописанию Христа. На ту же тему написаны и фрески по сторонам царских врат. Здесь среди прочих сюжетов — «Тайная вечеря», сюжет, который многократно повторен в мировом искусстве, и, конечно, чтобы постигнуть драматизм фресковой росписи, надо знать этот сюжет хотя бы в общих чертах.

Обостряется конфликт Христа с жрецами и власть имущими. Фарисеи и книжники приняли решение убить смутьяна, и вот Христос тайно справляет пасху с учениками в доме своего последователя. Он уже предчувствует скорую и неминуемую гибель. Христос говорит ученикам, что один из них предаст его, и каждый из них спрашивает: «Не я ли, Господи?» Апостолы в недоумении. Смятение их усиливается еще больше, когда Христос говорит любимцу своему Петру, что тот трижды успеет отречься от него, прежде чем прокричит петух. На фреске из алтаря церкви Иоанна Богослова Христос через весь стол передает хлеб Иуде Искариоту, уже предавшему его тайно от всех. И старинная фреска очень тонко и точно передает душевное смятение присутствующих.

Три яруса стенописи посвящены жизни Иоанна Богослова, а последний — жизни Авраамия Ростовского. Вот Иоанн Богослов и

Авраамий встречаются на берегу реки, по всей вероятности Ишни. Вдали виден город, уж конечно Ростов, — башни, стены, дымники... И наконец, знаменитая сцена: обнаженный Велес на пьедестале и Авраамий, повергающий его жезлом; потом тот же Велес, но уже без рук и без ног. А слева опять Ростов — церковь, башни... На западной стене храма изображена история о том, как Авраамий боролся с чертом. Сперва какие-то безобидные шалости: черт залезает в сосуд для умывания. Но дальше черт, переодевшись воином, является к князю и наговаривает ему на Авраамия. Это уже чертовщина и подлость в духе времени. Князь поверил наговорам, и вот Авраамия везут на суд. Потом смерть и погребение. Все очень выразительно, в меру незаурядного умения живописца...

Экскурсантов ведут дальше по северной стене, в церковь Воскресения. Здесь тоже высокий помост — солея и тоже вместо деревянного раззолоченного иконостаса — каменная стена, покрытая росписью. Целых пять ярусов здешних фресок посвящены Христу. Здесь и эпизоды из недолгой земной его жизни, и живописное изображение притч. И во всем — земная полнокровность, радостная игра красок и очень светское восприятие евангельской легенды. Особое внимание художники уделяют самым драматическим эпизодам, завершающим земной путь Христа. Вот композиция «Моление и предательство Иуды». Христос накануне гибели смятенно молится в Гефсиманском саду. Он один, и смерть неотвратима. Можно еще просить, чтобы миновала его чаша сия. Но он готов принять искупительную смерть; он просит о малости — просит любимых своих сподвижников не спать во время его молитвы: «Душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со мною». Однако и малое самоотречение оказалось им не по силам. Вон лежат они в живописных позах, сраженные сном. А вон уже Иуда с отрядом римских солдат и вооруженным народом в воротах Гефсиманского сада. Фонари, факелы, движение.