Карта сайта

ГЛАВА ШЕСТАЯ - часть 2 - В последней четверти прошлого века ...

В последней четверти прошлого века служил священником в ростовском Рождественском монастыре Аристарх Израилев, сорок лет своей жизни посвятивший музыкальной акустике. Особенно занимали ученого священника ростовские семнадцатого столетия колокола и традиционные ростовские звоны. Отец Израилев изготовил камертоны, воспроизводящие ростовские звоны, и камертоны эти премированы были на международной выставке. Ему удалось также положить на ноты «ионинский», «акимовский», «егорьевский» и два «будничных» звона. Звоны в Ростове, особенно в пору расцвета митрополии, были настоящим искусством. В Ростове же отливали тогда колокола для своей звонницы. «На своем дворишке лью колоколишки», — скромно писал сам Иона в одном письме. Один из этих «колоколишек» весил больше тридцати тонн — две тысячи пудов. Назван он был «Сысоем» в честь отца митрополита, отлил его Флор Терентьев в 1689 году, незадолго до смерти Ионы, и в поперечнике он имел пять аршин и три четверти вершка; в русских колоколах поперечник основания чаще всего равен высоте колокола с ушами. Еще был «Голо-дарь», ста семидесяти одного пуда весу, и благовестили в него в великий пост. Всего колоколов на звоннице было четырнадцать, считая и «Ясак», висевший у стены храма: им давали знать звонарю о времени благовеста.

Ростовские звоны — дело довольно хитрое, и съемочной группе «Войны и мира» пришлось немало потрудиться, собирая на тихих ростовских улочках потомков звонарей. Для «ионинского» звона, например, по сообщению отца Израилева, нужно было пять звонарей. Первый и второй звонари звонили в «Сысой»: «ставши под сим колоколом, качают язык его в две противоположных стороны и ударяют им в оба края колокола, так что у них выходит сорок два удара в минуту». Третий звонарь звонил в «Полиелейный», нанося удары одновременно с первыми. Четвертый звонил в шесть колоколов в специально установленном порядке. Пятый звонил в четыре колокола. Удары в одиннадцатый колокол назывались «пересечкой».

Священник Аристарх Израилев сделал в мае 1884 года специальное сообщение о ростовских колоколах и звонах в Обществе любителей древней письменности. Сообщение это было выпущено отдельной книжечкой, и предисловие к нему написал В. В. Стасов. «Ростовские звоны, — писал Стасов, — давно знамениты в России. Это замечательнейшие и оригинальнейшие наши звоны».

Впрочем, звоны эти знали не только в России. Зарубежные путешественники стремились услышать их. Упоминание о них встретил я, например, в книге итальянского путешественника Иосифа Модрича. Теперь звоны эти, увековеченные на ферромагнитной пленке, звучат в кремле во время экскурсий. Я бы только вывел могучую эту музыку из домашнего Спаса на Сенях на просторы кремлевских переходов, а может, и площадей. Сделать это, наверное, совсем несложно.

По переходам мне в тот день побродить не удалось, потому что музей уже закрывался. Закупив провизии в двух гастрономах, разместившихся друг против друга в центре городка, я пошел домой. Дома уже посвистывал самовар. Добрейший дядя Миша разлил нам по рюмочке и сказал:

— Лучшее вино знаешь какое, Боря? Лучшее вино — бенедиктин, его монахи пьют.

Как человек непьющий, я легко согласился. Прорву всяких сведений может сообщить за вечер дядя Миша. Вот он оторвался от газеты, где прочитал рецензию на польский фильм.

— Полячки, они женщины хорошие, — говорит он. — И очень ласковые. Я знал одну. Но хитрые, очень хитрые.

За неспешной беседой дядя Миша вспоминает прошлое. Далекое прошлое, когда он был огородником в Гельсингфорсе. Потом недалекое— 1953 грозный год, когда вдруг все потемнело кругом и ураган сорвал купола с кремлевских башен. Ан вышло к лучшему, реставрировали все лучше прежнего. Потом мы толкуем о разных насущных вопросах — о колхозах, о пенсиях, о нынешнем огородничестве. И здесь дядя Миша может порассказать много интересного...

Я выхожу на крыльцо. Стемнело. Луна за валом серебрит ле-меховые покрытия башен, и в парке сейчас, наверно, играет музыка.

— Ну и пройдись, — говорит дядя Миша. — Я тебе на моей койке постелю. Сам-то я уж теперь все больше на печке...

Я прохожу по темной Толстовской набережной, потом по улице Сакко. Луна освещает лемеховые башенные шлемы, луковицы церквей и веселые сказочные дымники с флюгерами на старом хозяйственном корпусе митрополии. Миновав скверик, сворачиваю на Советскую. Темнеет зелень, белеют стены домов. Ростов похож сейчас на какой-то южный курортный городок. В парке это сходство ощущается еще больше, потому что в конце аллеи, по которой я совершаю уже третий круг, шумит и плещет теплое, почти настоящее, почти безбрежное во мраке ростовское море.