Карта сайта

ГЛАВА ШЕСТАЯ

А на колокольне, уставленной в зарю,
Весело, весело молодому звонарю.

Д. Самойлов

После базара мне еще хотелось зайти в музей до закрытия. Что мне там, в этом музее? Тысячу раз, наверное, был я в нем. К тому же не историк я и не искусствовед. А все же тянет в каждый приезд зайти туда, и каждый раз выходишь на дневной свет чуть встревоженный, прикоснувшись к чему-то освященному течением времени, громами истории и прахом тления; выходишь из сумрачных и зябких залов на залитый солнцем кремлевский двор и немножко другим, может, чуть умудренным взглядом смотришь на мир; и другие люди, те, что вышли сейчас с тобой, тоже молчат и думают о чем-то своем, а может, и нашем, общем. И только уж самые пустые из них, не затрудняя себя размышлениями, произносят знаменитое ильфо-петровское:

— Да, жили люди...

Приезжего чаще всего тянет в ростовский музей желание узнать хоть что-нибудь об этом овеянном легендами городе, о рождении сказочного кремля и о том, как сложилась потом судьба этих древних строений.

В многочисленных трудах, посвященных истории Ростова, подробно рассказано о поселениях мерян на Саре, о сыне Мономаха Юрии Долгоруком, первом ростово-суздальском князе, о том, как при впадении реки Пижермы в озеро вырос княжеский двор, поднялся на площади Успенский собор... А потом было нашествие Батыя и трагическая битва на Сити, где ростовская дружина сражалась в войске великого владимирского князя Юрия. Сам Юрий пал в бою, а ростовский князь Василько попал в плен. Красив и смел был молодой князь — «красен лицом, глазами светел и грозен, хоробр паче меры на ловах, сердцем легок». Храбрость Василька поразила Батыя, и татары «нудили» раненого князя «быти в их воле и воевать с ними». Но остался непреклонным двадцатисемилетний князь и был предан смертельным пыткам:

Бьют кочеты на гумнах Крыламн в полусне, А князь на крюк чугунный Подвешен на сосне.

Ростовские князья сражались и на Куликовом поле. В пятнадцатом веке Ростов присоединился к Москве, а в шестнадцатом было построено в городе несколько и поныне знаменитых храмов. Тогда же прошел через Ростов путь от Белого моря, и у нынешнего городского сада построено было здание английской торговой конторы. Однако начало семнадцатого века отмечено новыми бедами. На Русь пришли поляки.

В 1612 году оккупанты были изгнаны, и разоренный город стал застраивать пепелища. А пепелищ было много. Однако уже к середине века Ростов отстроился, а во второй половине века пережил золотую пору своего каменного строительства при митрополите Ионе Третьем (Сысоевиче). Отец Ионы Сысоевича был схимонахом в Авраамиевом монастыре и попом в селе Ангелове. Том самом Ангелове, которое было раньше Чертовым, а после того как митрополит Исайя чудесным образом перенесся с этого места в Киев, стало Ангеловом и славилось позднее великолепной деревянной церковью. Сам Иона был иноком угличского Воскресенского монастыря, потом сподвижником властного Никона, а после изгнания Никона занимал должность местоблюстителя патриаршего престола в Москве. Два года пробыл Иона на этом высочайшем религиозном посту, но однажды ночью властительный Никон самовольно вернулся из изгнания и со свитой нежданно вошел в Успенский собор, где в это время вел службу Иона. И тут дрогнуло сердце Ионы, подошел он под благословение опального Никона и уступил ему патриаршее место, поступком своим лишив себя этого места навеки. Никон был снова удален из Москвы, а разжалованного Иону ждала отныне ростовская митрополия. Вот то-гда-то деятельный, честолюбивый Иона, утративший надежду на высокий московский пост и еще полный воспоминаний о положении первого кандидата на патриарший престол, всю энергию свою обращает на украшение и строительство Архиерейского дома и митрополичьего двора в Ростове, того самого, который мы называем теперь ростовским кремлем. Один из дореволюционных искусствоведов писал об Ионе:

«Он мечтал о каком-то дворце-церкви, о русском Ватикане, в котором бы тесно сплетались церкви и митрополичьи палаты, который импонировал бы «стаду Христову» земным могуществом и величием его духовных пастырей».

Иона был движим идеей Никона о том, что «священство царства преболее есть». И он без остатка отдался своей идее создания дворца-церкви. Ростовское население еще не оправилось тогда от последствий Смутного времени, воеводы не обладали сильной властью, и митрополия Ионы все больше подчиняла себе экономику города, забирала ростовских мастеров в «домовые» строители.

Среди мастеров этих чаще других называют строителя кремля Петра Досаева. Богатства митрополии в то время были велики: соляные варницы, угодья, ловы, сотни деревень, больше полсотни тысяч гектаров земли и, наконец, больше шестнадцати тысяч крепостных — все это было в руках митрополита. Международный авторитет русской церкви, ее гегемония в государстве — таковы, по мнению большинства исследователей, основные идеи величественного ансамбля Архиерейского дома, строительство которого продолжалось в общей сложности около сорока лет. Однако кроме идейных вдохновителей стройки были еще «каменные здатели», лихие и искусные русские мастера, воплощавшие в камне собственные думы и чаяния, собственные идеалы красоты, собственные настроения, свой жизненный опыт. И язык камня, необъяснимый, но прекрасный, точно язык музыки, и сегодня звучит над низким берегом Ростовского озера, и сегодня изумляет причудливой игрою фантазии. Тщетно пытаются расшифровать его искусствоведы, расчленяя целое на части, ища секрета в крыльцах или аркатурном поясе, в покрытиях или подклетах, в закомарах или апсидах... Все так, все правда — и все же он в чем-то неуловимом, секрет этого языка, дошедшего к нам через столетия...

Я выхожу из музейных залов на гульбище — переход между Самуиловым корпусом и церковью Спаса на Сенях. Из церкви доносится раскатистый, неукротимый звон: новая экскурсия стоит перед необычно высокой солеей, среди сплошь расписанных стен этой удивительной церкви, слушая магнитофонную запись ростовских звонов. Плывет простой и внушительный «ионинский» звон — он словно раздвигает стены церкви, и взору предстает гладь озера, а за ней заозерные села, где тоже были слышны здешние звоны, и «будничный», и более поздний «ионафановский» звон, и гул богатырского «Сысоя», голос которого доносился аж до самых Борисоглебских Слобод.

Слушая звон этот в разное время дня или года, в солнечный полдень или в осеннюю непогодь, представляешь себе то кривые улочки древнего города и горожан, спешащих к заутрене. То шумную базарную площадь в ярмарочный день, пестрые краски, праздничную одежду, крики, споры, песни. То зимнюю вьюгу и путника в дальней дороге. 7 о тихий погост над речкой, вороний грай и блеск крестов в закатных лучах. То смятение бунта и упоение битвой. То смутные времена, смерти и казни и панихиды по павшим. То радость весны и разгул молодой силы...