Карта сайта

ГЛАВА ПЯТАЯ - часть 3 - Вот бьет челом ...

Вот бьет челом «Ростовского озера сынишко боярский Лещ с товарищи».

«В прошлых, господа, годех было Ростовское озеро за нами; а тот Ерш злой человек ОДетинников наследник лишил нас Ростовского озера, наших старых жиров; расплодился тот Ерш по рекам и озерам; он собою мал, а щетины у него аки лютые рогатины, и он свидится с нами на стану — и теми острыми своими щетинами подкалывает наши бока и прокалывает нам ребра, и суется по рекам и озерам, аки бешеная собака, путь свой потеряв».

Пробивной Ерш свысока взирает на идиотизм судебной процедуры, зная, что всегда сумеет он обойти закон. Вот его, Ершова, речь на суде:

«Я, господа, Ерш, божиею милостью, отца своего благословением и матерними молитвами, не смутщик, не вор, не тать, не разбойник, в приводе никогда не бывал, воровского у меня никогда не вынимывали; человек я добрый, живу я своею силою, а не чужою; знают меня на Москве и в иных великих городах князи и бояря, стольники и дворяня, жильцы московския дьяки и подъ-ячии и всяких чинов люди, и покупают меня дорогой ценой, и варят меня с перцом и шафраном, и ставят перед собою честно, и многие добрые люди кушают с похмелья и, кушавши, поздравляют...»

Дальше следуют бесконечные судебные препирательства и хитрые манипуляции судейской процедуры. Сопоставляя поведение и гастрономические достоинства обвиняемого и истца, мудрые судьи приходят к решению: «Леща с товарищами оправить, а Ерша обвинить».

Однако Ерш был, видимо, подготовлен к такому обороту дела: «Рече Ерш судьям: «Господа судьи! Судили вы не по правде, судили по мзде. Леща с товарищами оправили, а меня обвинили». Плюнул Ерш судьям в глаза и скочил в хворост — только того Ерша и видели».

Эта судебная комедия разыгралась в неглубоких водах Ростовского озера, и уж, конечно, создатели ее насмотрелись прежде сухопутных комедий на неправедных этих берегах. И все же каким нужно было обладать сказочнику неунывающим нравом и какой смелостью, чтоб смеяться вот так над судьями, над власть имущими, над вольными в твоем животе и смерти...

— Эй, есть тут кто?

Я продираю глаза и поднимаюсь со дна лодки. Черт-те куда меня унесло... А рядом рыбак с сынишкой, подошли к моему борту на моторке.

— Спасибо. Задремал я, что ли?

Я сел на весла, развернул лодку и увидел далекий теперь ростовский берег. Наш домишко, заборы, огороды были неразличимы вдали, а над берегом весело и гордо парил белокаменный, златоглавый, окрыленный какой-то своей, неведомой радостью ростовский кремль.

Когда долго-долго глядишь на него с середины озера, то словно бы слышится тебе торжественная музыка или колокольный звон. Когда же небо затянуто серо-синими облаками и тревожно, зловеще поблескивают вдали купола, тогда словно доносится от кремля смятенный набат...

Я гребу к дому. Все четче становятся детали берега, проясняются силуэты храмов и башен, очертания монастырей — Яков-левского слева, Авраамиева справа и синий соборный купол Рождественского женского монастыря посредине. Но теперь видны и фабричные трубы тоже — льнопрядильная фабрика «Рольма», кофе-цикорная фабрика. Конечно же, красно-бурые кирпичные их корпуса и дымящие трубы не ласкают взгляд, но тут уж и самые влиятельные ценители идиллии ничего не могли поделать. Когда в начале века возле Яковлевского монастыря, в местности, отличающейся «особенною благодатною тишиною и пустынностью», должен был строиться саговый завод, епископ угличский Иосиф писал, что место это «никак не примирится, что рядом с храмом божиим, так гармонирующим с указанными чувствами, глаз будет видеть неуклюжие и противные заводские здания и трубы дымящие, коптящие и распространяющие зловоние». Епископ проявил дальновидность и дрался, как лев, но, увы, безуспешно. «Мы протестуем принципиально, — писал он, — против вообще внедрения в данном месте хотя бы самых слабых зачатков завода, которому достаточно только зацепиться хоть сколько-нибудь за место, а там — быстрое развитие его не удержим уже никакими протестами и ограничениями. И приходится только по русскому обычаю почесывать затылок».

У берега я отыскал среди лодок свой столбик и надел замок на цепь. Я постарался со всей точностью выполнить инструкции дяди Миши — не притянуть лодку слишком близко к столбу, чтоб не билась, и не отпустить ее слишком свободно, чтоб не ободрала другие лодки.

— С лодкой ведь, с ней тоже надо по-умному, — наставлял меня дядя Миша. — И много ей свободы дай — плохо, и слишком уж ее зажать — тоже неладно получается.

Немного осталось у дяди Миши после смерти жены — лодка, собака, квартира. О лодке и собаке он говорит как о существах одушевленных и разумных.

Дядя Миша, как всегда, согрел самовар, но за продуктами теперь ходить было некому: благодетель мой тетя Женя умерла зимой, а дядя Миша уже много лет не выходил в город; когда-то он работал милиционером, но давно уже, чуть не в тридцатые годы, ушел на пенсию.

Я отправился на базар. Выяснилось, однако, что пришел я к шапочному разбору. По существу купить можно было только самодельные варежки, которыми торговали две исключительно симпатичные старушки, и я купил впрок две пары этих рублевых тряпичных варежек. Потом я подошел к продавщице овощного киоска, розовощекой, обветренной девчонке, читавшей за прилавком какую-то книжку. Если не считать этой книжки и еще каких-то консервов с непонятной, видимо, грузинской надписью, прила-бок был в общем-то пустой.

В общем, изобилия овощей я в Ростове не заметил, и это грустно и удивительно, потому что огородный промысел занимает в здешних селах почетное место и потому что о подростов-ном огородничестве написано множество книг, и старых и новых.

Конечно, не всякий приезжающий в Ростов на быстротечную экскурсию знает, что у города Ростова Великого было не только великое архитектурное, но и великое огородное прошлое.

Между тем, прошлое это заслуживает упоминания. И не только ради истории, но и ради огородного настоящего, а также огородного будущего.

Помню, еще в первый свой приезд сюда сидел я однажды в чьей-то лодке на берегу и читал, когда подошел ко мне молодой парень, хозяин лодки, и стал вешать на нее мотор.

— Сиди, сиди, — сказал он мирно. — А если хошь, могу на ту сторону подбросить, до устья Сары.

Я охотно согласился, и мы тронулись в путь. Тогда-то я впервые и увидел кремль с озера. Мы миновали остров, заросший густой осокой, и въехали в устье реки Сары. Некогда эта река с меряиским названием была судоходна, ростовцы плавали по ней на больших ладьях. Сара была когда-то богата рыбой, особенно на протяжении этих вот трех верст, между озером и пореченской мельницей. Уже в середине прошлого века рыбная ловля здесь находилась под запретом до определенных сроков. Но зато «в течение каких-нибудь шести недель здесь вынимали рыбы до четырех тысяч ведер». Оттого-то старинное село в устье Сары и называется Поречье-Рыбное.