Карта сайта

ГЛАВА ПЯТАЯ

Не тот, что южный,
Что на Дону,
А мой жемчужный...

Из песни

Из Борисоглеба я уехал еще днем. Потянуло дальше, в городок, который был теперь уже совсем близко и оттягивать свидание с которым не хотелось. Речь идет о Ростове. Не о том огромном областном Ростове, который так хорошо знают южане, иногда фамильярно называющие его «папой», а о другом, который называют Великим и который действительно годится в отцы большинству наших городов. О совсем маленьком и таком близком теперь от столицы (три часа езды на электричке), об удивительном городке на берегу огромного «тинного моря» — озера с таинственным мерянским названием Неро.

От Борисоглебских Слобод до Ростова Великого каких-нибудь восемнадцать километров, да еще по асфальтированной дороге. И уже подъезжая к городу, видишь то, ради чего стремятся в этот город паломники красоты из всех стран мира. Издалека среди безлесной равнины здешнего ополья вдруг открывается гладь озера и на берегу парящий над нею, радостный и сказочный, единственный в своем роде ростовский кремль и словно стерегущие его на флангах два старинных монастыря. Вот так каждый раз, подъезжая к Ростову со стороны Москвы или Ярославля, жду я, когда заблестят вдали кремлевские купола. Удивительно хороши они бывают под вечер на фоне палевого, затянутого облаками неба, над серой, мрачно поблескивающей гладью озера. Хороши они и в ясную весеннюю или летнюю пору, когда так радостно сверкают в застенчивой синеве здешнего неба, когда белеет стенами сказочный этот городок, точно обетованный град, который нашли в самом конце своего пути герои очень длинной и грустной сказки. Воображение твое не раз возвратится потом к теремам и златым куполам, возникшим над озером. Независимо от своей воли поместишь ты в тенистые дворики кремля, на его загадочные переходы героев своей фантазии. И легко тебе будет понять иконописцев старины которые неизменно помещали героев евангельской легенды в окружение дворцов и храмов, так разительно похожих на строения ростовского кремля.

Я снова в Ростове. Снова, закинув на спину рюкзак, шагаю к озеру вдоль западной стены кремля. Тенистая улочка ведет под стенами на Толстовскую набережную. Надо навестить дядю Мишу. У него я, наверно, и заночую сегодня.

С дядей Мишей я познакомился однажды осенью, объявившись у него в доме в неурочный ночной час.

Дело было так. Года три назад, до одури насидевшись за письменным столом над переводом экзотического романа из нигерийской жизни, я вдруг почувствовал, что больше работать не могу. С утра до вечера наблюдал я, как играют внизу, во дворе, детишки, как потягиваются на балконах соседней крупнопанельной пятиэтажки приходящие с работы мужчины, как мальчишки насилуют магнитофон с классической пленкой твистов...

— Не могу, не работается, — сказал я маме однажды под вечер, и она все поняла.

— Поезжай, — сказала она так, словно ей ничего не стоило произнести это.

— Да, пожалуй. Ты уж прости, — сказал я и, собравши за полчаса рюкзак, поехал на вокзал, почему-то на Ярославский. Электричка на Ярославль уходила в половине восьмого вечера. Вагон был удобный, с высокими мягкими креслами, вроде тех, что ходят до Ленинграда и Дубны. Мы мчались в вечерних сумерках, и тоска моя растворялась в просторах темных полей, где изредка вдруг сверкнет горстка огней, а то и вовсе одно одинокое окошко — вот живут же люди, не скучают тут среди ночного мрака, делают свое дело, растят детей, зарабатывают им на хлеб...

Я вышел на одной из остановок поздно вечером, приметив под надписью «Ростов» красивый старинный герб с оленем. Вот тогда-то, шагая с рюкзаком от станции и подгоняемый сентябрьской свежестью, я и увидел впервые это чудо: подсвеченный в ночи белый ростовский кремль.

Я обошел его с восточной стороны, потом вышел к озеру. В одном из старых домишек, вросшем окнами в вал под кирпичной стеной, еще горел свет. А дальше, за двориком, мерцало озеро.

Мне не хотелось уходить отсюда, и я долго еще стоял так в темноте, глядя на озеро. Где-то совсем рядом залаяла собака. Потом она смолкла, и я слышал только ее настороженное сопение. В домике загрохотал засов, и женщина с порожними ведрами стала подниматься по деревянной лесенке. Я встал под фонарем и сказал ей, чтоб она не пугалась, что просто мне хотелось бы поселиться в этом домике, если это только возможно. Она сказала, что пугаться ей нечего и что мне, кажется, повезло. У пожилой пары, ее соседей, пустует комната. Она повела меня к дяде Мише и тете Жене, у которых я и поселился.

Окна моей сыроватой комнатки были до половины закрыты валом, поросшим травой. За ним виднелся край стены, совершенно удивительная крыша и золоченый купол Спаса на Сенях.

Работалось мне здесь прекрасно. Когда выглядывало скупое сентябрьское солнце, я забирал рукопись и уходил на берег. Плоскодонные зеленые лодки дремали на приколе. Иногда моторка пробегала вдоль берега, и тогда волны рябили борта лодок. Лодки кивали носами и бились у столбов на приколе...

Дядя Миша каждые два-три часа сообщал мне, что самовар готов.

— Попьем чайку, — говорил он. — Нельзя все время-то работать.

Тетя Женя покупала мне в магазине и на базаре молоко, хлеб, яйца, помидоры. Так я прожил полмесяца. Этой зимой дядя Миша написал мне, что он овдовел...

И вот сейчас я снова пришел на Толстовскую набережную. Когда я взошел на вал у знакомого дома, в сенях залаяла собака. Я стал спускаться по деревянной лесенке, и она вдруг смолкла: как ни странно, узнала.