Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ - часть 6 - Не видел небось никогда ...

— Не видел небось никогда, как на кроснах ткут? — сказала она. — Такой.уж хитрый прабабкин станок. Это вот у меня навой, это пришва, это сколотины, это навилки, это бердо, это векошки, это ниченки, это притужало, это вот попруток... А как же, у каждой вещи свое название...

Она гордилась своим станком, своим умением — я много раз замечал эту черту у самых разных умельцев. Я знал и то, что людей этих радует, когда проявляют интерес к их забытому или умирающему промыслу. За два часа, которые я просидел возле Марии Федоровны Тимофеевой, она соорудила для меня замечательный половичок. И я подумал, что совсем не худо было бы возродить в этих небогатых промышленностью городках старые промыслы. Ведь и люди тут есть, и сырье, и потребность в работе, и потребность в этой недорогой, удобной и красивой продукции.

Когда я выбрался из сарайного закутка, заведующая местной библиотекой уже открывала для кого-то музей, созданный здесь на общественных началах. Мы вошли в музей вместе с двумя приезжими москвичами и пожилым колхозником, возвращавшимся с покупками из города. Музей был небольшой, но интересный. Здесь рассказывалось о строителе Борисоглебского монастыря Григории Борисове; не забыт был и Сергий Радонежский, чьим старанием было основано на Руси множество монастырей; выставлены были строительные детали, иконы, предметы старинного быта. Были здесь материалы о древней монастырской крепости, о ее подвигах, о богатствах монастыря. В Борисоглебский, как и в другие монастыри, щедро жертвовал кровавый царь Иван Васильевич, неистово замаливавший многие свои грехи. Вот далеко не полный реестр, показывающий, сколько и за что жертвовал сюда грозный царь:

«1) За помин жены Анастасии семьдесят рублей. 2) За помин жены Марии семьдесят рублей с прибавкой чаши серебряной водо-святной. 3) За помин жены Анны пятьдесят рублей. 4) За помин жены Марфы тридцать рублей. 5) За помин сына Ивана в 1582 году триста рублей и еще сто пятьдесят рублей, ^жемчужное ожерелье, шубы, серебро, золото. 6) После казни Никиты Фуникова с товарищами да Казарина Дубровского с товарищами — три тысячи рублей, потом еще восемьсот рублей, перстень золотой и еще триста рублей, да на монастырские ворота, на икону, обложенную серебром и золотом. Чтобы во все дни по умершим петь панихиду и служить обедню собором с братией...» И так далее.

Страшноватый список.

Мы с колхозником внимательно осмотрели все, и музей нам очень понравился.

— Знаете, девушка, — сказал колхозник библиотекарше, — у меня на чердаке тоже икона есть какая-то старая. Я вот в магазин приду на той неделе, принесу.

— С ковчегом?—спросила библиотекарша. — Ну, в общем, выемка есть на ней, вот так, отступя от края? Есть? Приносите, посмотрим...

Приезжие оживились.

— Ценная вещь, — сказал один из них. — Надо бы сходить к нему, посмотреть...

— Зачем они тебе? — спросил другой. — У тебя их и так небось дома целый десяток.

— Ну и что?—удивился первый.—Это же произведения искусства. Чем больше, тем лучше...

Они спорили еще на лестнице и потом внизу, на залитом солнцем монастырском дворе, и ясно было, что вечный этот спор стяжателей с нестяжателями далек от завершения.

У выхода из музея библиотекарша познакомила меня с очень симпатичным Михаилом Ивановичем, заместителем заведующего районным отделом культуры. Михаил Иванович стал жаловаться на нелегкую свою судьбу.

— На моих плечах вся здешняя культура, — сказал он. — А нас в отделе всего два человека. Областной отдел культуры за аренду нашего кремля только от учреждений города восемь тысяч в год получает, а еще ведь квартплата идет. А вот, как видите, — совсем не реставрируют: уже пять лет, как леса на Сретенскую церковь поставили, а работа не двигается. Кремль наш еще в 1918 году был взят под охрану как памятник первой категории. А теперь, видите ли, ярославский отдел культуры его не признает. И хозяина ему тоже не находится. Гибнет, можно сказать, уникальный памятник. Изразцы да иконостасы наши все растаскивают. Опять же и от туристов город не имеет никакого дохода...

Из музея мы шли вместе с библиотекаршей, и я стал хвалить экспозицию.

— Все Карасева, — сказала библиотекарша. — Не слыхали про такую? Наша, борисоглебская женщина. Она и музей организовала. Энтузиастка. Один раз к самой Фурцевой на прием пробилась, все воевала за наши борисоглебские памятники. Как-никак, а восемнадцать тысяч человек побывало у нас в музее! Хотите, я вам Карасевой рукопись покажу? Тогда зайдемте в библиотеку.

В рукописи Марии Николаевны Карасевой было немало интересного. Сведения об истории Борисоглебских Слобод и знаменитого здешнего монастыря перемежались в ней с размышлениями о необходимости хранить старину, изучать родную историю и с разными знаменитыми высказываниями на эту тему, которые, казалось, были выстраданы этой неукротимой женщиной:

«Не трогайте ни одного камня! Охраняйте памятники, здания— все это ваша история! Ваша гордость!»

«Если чужие люди ездят сюда любоваться красотой наших памятников, — писала Карасева, — то мы, культурные люди поселка, хозяева этого огромного наследства, не имеем права быть равнодушными к нему. Мы не можем равнодушно взирать, как его разрушают».

В любопытной этой рукописи Мария Николаевна ратует не только за свой борисоглебский музей, ее волнует судьба других музеев, проблемы воспитания молодого поколения патриотов.

Созданный ею Борисоглебский музей, где она работала так самоотверженно и бескорыстно (в музее нет оплачиваемых должностей), достался ей нелегко:

«Вот уже четвертый год пошел, как я руковожу народным музеем, а чего это мне стоит, и чего только я не вынесла за эти годы, можно бы целую книгу написать».

И все же музей существует. Восемнадцать тысяч экскурсантов унесли отсюда крупицы знания и любви к родной земле. А Мария Николаевна сейчас в больнице. Нелегко даются подвиги и победы в ее возрасте.