Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ - часть 5 - На переходах Карлштейнского замка ...

На переходах Карлштейнского замка в Чехословакии я видел недавно гордую надпись: «Размик Нерсесян из Баку». Салют, Размик! Имя твое, написанное чем-то несмываемым, поминают «добрым» словом и туристы, и администрация замка... Впрочем, иногда пишущий и сам осознает движущие им мотивы. В Борисо-глебе есть, например, такая надпись: «Здесь сидел величайший гений всех времен... 1957 г.» Привет же вам, непризнанные гении всех времен и народов! Привет вам, художники, перепачкавшие чужие творения! Несправедливо, конечно, что гениальные покойники не могут нацарапать своих инициалов на ваших картинах, на стенах ваших жилищ. А прохожие и милиция не могут углядеть за тихими монастырскими коридорами и полутьмой уникальных храмов, как приглядывают они, скажем, за памятником на Пушкинской площади в Москве...

Обойдя раз пять вокруг монастыря по переходам, я почувствовал, что ноги отказываются носить меня, и блаженно опустился на скамью у западной стены. Солнце щедро обливало золотом чахлый прудик и белые монастырские стены. Было тихо, и пыль улеглась на шоссе. На скамеечку рядом со мной, поставив на землю мешок с покупками, тяжело опустилась средних лет колхозница.

— Упустила автобус-то, — сказала она. — Теперь попутку ждать. Не знаю, есть наши машины тут в городе ай нет.

Мимо гурьбой прошли школьники. Потом прошествовал молодой человек с папкой, в теплой, не по сезону, шляпе.

— Теперь район тут, в Борисоглебе, — сказала колхозница. — Учреждений много. Хотела пацану своему черннл купить синих, продавщица говорит: теперь тут завсегда чернил не хватает. Предприятия тут, конечно, какие, а все — городок, хоть и небольшой. Глядишь, всем работа находится. У нас уже многие из деревни сюда переехали, на окраине строятся... А все ж и у нас не в пример лучше, конечно, стало. Электричество есть. И прянички едим.

И главное — автобус теперь до самого села. Поедешь, все в городе и купишь...

За такой вот неторопливой беседой мы просидели довольно долго. Потом собеседницу мою подобрала попутка. Я помог ей втащить мешок в кузов, а сам пошел в ресторан, потому что, оставшись один, вспомнил, что ничего еще не ел с утра.

В ресторане было чистенько и весело. Незаметно для себя проглотив борщ и шницель, я вспомнил, что пора мне позаботиться о ночлеге. Старинные источники сообщали, что в Слободах существовал при графе Панине «обширный гостиный двор с несколькими трактирными заведениями и харчевнями». Сосед за столиком уточнил^ что существует ныне Дом приезжих рядом с автобусной станцией. Увы, в тесном и до крайности убогом этом доме мест не оказалось. К такому удару я был не готов. Уезжать из Борисо-глеба не хотелось, а стучать в любую дверь было как-то неудобно: городское звание делало маленький Борисоглеб по-городскому неприступным. Однако ничего другого не оставалось. Я огляделся. На скамеечке, рядом с негостеприимным Домом для приезжих, сидела старушка. Я подсел к ней и завел разговор о старых и новых временах. Старые времена восьмидесятипятилетняя Мария Алексеевна связывала с той далекой порою, когда «дедушка вернулся из кавалерии, и конь у него был, как печка». Новые времена она всячески одобряла:

— Кино у нас здесь каждый день, и какое еще замечательное кино. И народу в Борисоглебе стало много. Танцы, музыка...

Заночевать под ее кровом Мария Алексеевна мне в конце концов разрешила, только просила лечь пораньше. И едва я лег, над Борисоглебскими Слободами, покрывая все прочие звуки, понеслась мощная мелодия из сверхмощных репродукторов, установленных на танцплощадке в самом центре городка, против автобусной станции:

Жил да был черный кот за углом...

Мне пришлось терпеливо дослушать пошловато-оптимистическую песню про невезучее животное, нисколько не похожее на торжествующего черного кота Окуджавы, про кота отпущения, принявшего на себя все людские невзгоды. Небогатая и бойкая мелодия задорно врывалась в окно бабушкиной комнаты, и солистка была исключительно весела: может, она просто не догадывалась, что ей придется исполнять то же самое еще раз, и два, и три раза за вечер. Иначе она б, конечно, взяла полтоном ниже, а может, и вообще, застеснявшись, перешла на шепот... Так мне во всяком случае думалось, когда я, засыпая, выслушивал третьего за этот вечер «Кота», торжествовавшего свою победу над притихшим Борисоглебом...

Проснулся я очень рано, но Борисоглеб, как выяснилось, пробудился еще раньше. Машины ревели на шоссе. Репродуктор громко вещал у стен кремля. Я пошел гулять по монастырской площади, обошел приземистый, кубический соборный храм, осмотрел строгих форм Сергиевскую церковь и Святые ворота под ней (о «пленительной берендеевщине» их узорочья мне приходилось читать еще дома).

Потом я стал бродить по самым укромным закоулкам кремля, среди всяких братских корпусов и настоятельских покоев. Почти всюду жили люди. За корпусом, у древней стены, где были сложены дрова, заготовленные на зиму, ютились сараи. В одном из них я увидел пожилую женщину, сидевшую за каким-то старинным ткацким станком.

На основу из простой белой и черной нити она набивала разноцветные — голубые, серые, красные и зеленые — тряпочки. Получались удивительно красивые тканые половички.

Я попросил разрешения постоять рядом и посмотреть. Она охотно разрешила мне и даже стала объяснять, что делает.