Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ - часть 3 - Судя по сохранившейся в архивах ...

Судя по сохранившейся в архивах описи Николо-Улейменского монастыря, работников тут, несмотря на частые побеги крестьян, были многие тысячи. Вот отрывок из этой описи.

«А какие в том монастыре вышеописанных сел и деревень от крестьян работы происходили, о том значится под сим, а именно: жали в монастырском поле рожь пешие один день тысяча сто двадцать восемь человек. Жали же монастырский же яровой всякой хлеб — один день — тысяча сто двадцати восемь человек. Возили ржаные и яровые снопы два дня по триста по семьдесят по шести подвод на день... Молотили монастырскую рожь и ярь... Рубили капусты, варили пиво, вар, возили солому, сено, снег... Итого вышеописанных работников в 1761 году во всяких монастырских работах в разные времена в год имелось с подводами одиннадцать тысяч триста девяносто восемь да пеших четырнадцать тысяч пятьсот сорок».

В общем, судя по монастырским записям, крестьян в окрестных селах было много. Теперь Улейма поставляет рабочих Угличу — и его ремзаводу, и часовому, и другим предприятиям. Колхозу здешнему приходится потруднее. Колхоз «Улейма» объединяет добрых три десятка деревень и получает до двадцати тысяч тонн картофеля и больше тысячи центнеров льноволокна. Колхоз на здешнем фоне не из худших, трудодень в нем тянет до сорока копеек, а животноводы и вообще «на постоянке», получают по девятьсот трудодней в год. И все-таки против ежемесячных восьмидесяти— девяноста рублей, которые любая девушка, работая по семь часов в день, может заработать в сборочном цехе угличского часового завода, не замарав при этом белого своего халатика, заработок колхозный все еще невелик. Арифметика тут простая: раздели годовой заработок колхозницы на двенадцать месяцев да еще учти, что рабочий день у той же доярки раза в полтора, в два длиннее, — и выйдет, ей же ей, не густо.

Есть, правда, и здесь удачливые усадьбы — вон в Черницыне строятся и строятся; но в общем-то молодежи становится все меньше...

Я бродил по территории монастыря и осматривал развалины старинного собора, когда из проема стены вдруг вылез архитектор Семен и стал отряхивать рыжую бороду.

— Ход подземный нашел, — сообщил он мне таинственно, — и остатки крылечка...

Семенова мастерская оборудует в монастыре новую столовую для детдома. Конечно, пока здесь детдом, туристы по монастырю особенно не разгуляются, но Семен был доволен, что хоть работали они на этот раз в древнем монастыре...

Семен проводил меня до околицы

Улеймы. На мосту я оглянулся. Белели стены монастыря, который еще в начале пятнадцатого века прославился каким-то таинственным чудом. Сочно зеленели берега Улеймы, а посередине реки плавали на плоту двое мальчишек и простоволосая бедовая девчонка.

Я в последний раз махнул Семену рукой и зашагал в сторону Ростова. Впрочем, на современном большом шоссе долго пешком, наверно, не вытерпишь. На подходе к Черницыну пустой автобус, догнав меня, предупредительно открыл двери, хотя остановки поблизости и не было. Ну как тут было не сесть?

А дорога была чудо как хороша! Она то ныряла в ложбины, то взбегала на холмы, то кидалась под колеса гулкими мостиками; леса или ржаное поле подступали к ней, и птицы спешили убраться из-под колес. Иногда мы въезжали на поросшую травой деревенскую улицу, и тогда бежали мимо окон избы с резными деревянными наличниками и задорными коньками на крышах, красные, похожие на лабазы часовенки, пруды, до краев налитые водой...

Булыжное шоссе было изрядно разбито, и шофер сказал мне ворчливо:

— Вот на дороге экономют, а сколько машин разобьют, этого никто не считает. У нас одних в парке десять автобусов, да колхозные машины, да охотхозяйство...

Я вспомнил, что несовершенство этой дороги было одним из основных аргументов против создания туристского маршрута Углич — Ростов — Переславль. И мне подумалось, что, во-первых, дорога эта и сейчас не так уж безнадежно плоха, а во-вторых, ее в любом случае не мешало бы когда-нибудь усовершенствовать. Второй аргумент, выдвигаемый противниками этого маршрута, стоит того, чтоб на нем остановиться особо. Он заключается в том, что угличские, мол, деревни недостаточно живописны для того, чтобы мимо них проезжали туристы. Так мне сказал, например, товарищ Д. из Ярославля. Конечно же, исходил он при этом из соображений высокопатриотических: не ударить лицом в грязь. Но во-первых, решусь возразить этому человеку, что деревни угличские, право же, во много раз живописнее деревень подмосковных, мимо которых проезжают все без исключения автотуристы. А во-вторых, позволю себе усомниться в истинности и глубине патриотизма этого человека, имеющего, к сожалению, довольно большое число единомышленников. Мне показалось, что он убежден в глубине души, что не только наши деревни, наши древние храмы, да что там — наши леса, речки и косогоры и, может быть, даже наши прохожие тоже настолько непригляднее иностранных («Там ведь знаете как», — подмигнул он мне много значительно), что их уж, конечно, лучше всего не показывать, даже издали, никаким туристам. Он ездил однажды в какую-то заграницу и с умилением рассказал мне о каком-то замке, построенном сумасшедшим архитектором на рубеже нашего века и приправленном ныне какой-то рекламно-романтической легендой для показа несведущим туристам: «Прекрасный, знаете, вид». После этого благодушного воспоминания ему страшно не хотелось возвращаться к разговорам о захолустной Улейме или Борисоглебском монастыре. Впрочем, я еще возвращусь к разговору с этим человеком, а пока из тихого, непроветренного его кабинета разрешите вернуться на ростовское шоссе, по которому бежит наш автобус.