Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ - часть 2 - Напившись молока ...

Напившись молока, мы с Валеркой взяли косу да корзину и отправились на берег Улеймы косить сено. Потом, натаскав сена и воды, мы пошли в клуб. Клуб был и правда хороший, каменный. Он принадлежал к тому периоду нашей периферийной архитектуры, когда массивные колонны были уже забракованы, но пилястры оставались еще непременным условием красоты. Это был просторный и чистый клуб; цифры, схемы и старые плакаты еще не успели покрыть его стен сверху донизу. В вестибюле толкалось десятка два мальчишек и девчонок. Им было лет по шестнадцать-семнадцать. Они еще кончали школу и, скорей всего, доживали последние годы в живописных родных селах. Они хорошо знали друг друга, разговоры их были полны каких-то намеков, и отношения между мальчишками и девчонками уже были усложнены перипетиями ранних романов.

Фильм в тот вечер оказался занудным. Оператор был грамотный, однако неожиданные ракурсы только ярче выявляли тот грустный факт, что сказать дружному творческому коллективу совершенно нечего, а в то, о чем здесь рассказано, ни сценарист, ни режиссер не верят. Валерка, кажется, тоже это почувствовал, потому что он несколько раз вопросительно взглянул на меня, и после третьей части мы, пригибаясь, выбрались из зала на улицу.

Уже совсем стемнело, и от реки тянуло зябкой свежестью. У клуба дремали забрызганные грязью мотоциклы. Мы прошли по мостику над речкой, лизнувшей нам ноги холодным белым туманом, и вышли на пустынную единственную улицу Вахутина. Евдокия Васильевна еще не спала, ждала нас с самоваром. Несмотря на поздний час, мы засели за чай. Вообще, поздний час редко кого смущает в русской деревне, и мне с отроческих лет запомнились ночные переливы гармошки на игрищах за деревней, расставания под утро и подслеповатый отблеск окошек на рассвете, когда я, крадучись, возвращался к себе на сеновал.

В тот вечер мы с Валеркой засиделись за самоваром. Евдокия Васильевна что-то плохо себя чувствовала и беспокойно ворочалась за тоненькой перегородкой, изредка встревая в наш разговор.

Спал я на Валеркином диване. Утром сквозь сон я слышал, как пели петухи, как выгоняли стадо, как уходил на работу Валерка. Потом я вдруг почувствовал, что на дворе уже совсем светло и что мне тоже пора вставать.

Утреннее чаепитие наше затянулось, потому что Евдокия Васильевна все рассказывала мне про семью, про шестерых детей, которых растила одна всю войну и после войны. Дети, конечно, всё разъехались, а последний, Миша, рожденный перед самой войной, ушел недавно в армию. Вот и пришлось ей вызывать Валерку из его Питера, потому что здоровье у нее стало совсем никуда — везла-везла, и вдруг все сразу сказалось: и тяжкие военные годы, и утраты, и послевоенный нелегкий груз. Больше всего рассказывала она про младшего, про Мишу; бравый, в военной форме мальчишка глядел из-под стекла на всех семейных фотовыставках. Миша писал матери длинные письма, и полдесятка этих писем она мне неторопливо прочитала. Несмотря на бодрый тон солдатских писем, видно было, что Миша скучает по дому, по деревне, мечтает о том, как вернется сюда с мрачного Севера и уж больше никуда-никуда не уедет. С разрешения армейского начальства он продолжает заочно учиться в зоотехникуме и в каждом письме расспрашивает мать, заложили ль корма, как там скот... Евдокия Васильевна в подробностях знала про все Мишины любовные переживания и поразила меня осторожностью и либерализмом в выборе достойной избранницы для сына. Вот Валька не дождалась а Варя, хорошая девушка, ждет его, пишет ему письма, и он ей пишет. А только вот такое подозрение у матери, не больше ли ему нравится та непутевая Валька, не сделать бы парня несчастным. И еще боялась она, не остался бы у нее Валерка «девун», то бишь холостяк, потому что больно уж много в этом Угличе девчонок.

Мы простились с Евдокией Васильевной, и я двинулся дальше вдоль берега речки. День выдался солнечный, тихий. В кустах щебетали птицы, синие стрекозы вились над бурыми водами Улеймы. Изредка доносился приглушенный рокот мотора с угличской дороги, а потом стихало и слышалось лишь жужжание мух над берегом. Все располагало к «неактивному отдыху», и я повалялся с полчаса на берегу, глядя в синее небо на редкие пушистые облачка. Потом встал и зашагал к селу Улейме. Через четверть часа поднялись передо мной мощные стены Николо-Улейменского монастыря, знаменитой крепости и не менее знаменитого, сейчас до крайности запущенного памятника архитектуры семнадцатого века. Монастырь (поначалу деревянный) был основан еще в четырнадцатом веке, история его окутана древними легендами и героическими былями Смутного времени. Позднее он прославился своим богатством и жестокой эксплуатацией окрестного населения. В 1674 году крепостные Улейменского монастыря писали митрополиту ростовскому Ионе:

«Жалобы нам, государь, сиротам твоим того же Улейменского монастыря, на игумена Иакова... Учал тот игумен с кружешного двора вино покупать и начал пить и бражничать со своими сородичи недели по две и больше, денно и нощно. И после купки учал тот игумен вино сидеть (то есть гнать), сидел в монастыре многие поры, во многие кубы, учал сидеть у слуги Спиридона Якимова в деревне Баушевке и кубы завел свои монастырские... и он, игумен, пьет и бражничает и в собор не ездит... И на нас, сирот, держит налогу большую, бьет и увечит, не разыскав вины нашей, своими руками смертным убийством без челобития...»