Карта сайта

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда я гляжу на эти курганы, у меня начинается тоска, —
и я чувствую в себе добросовестность.

А. Платонов

В Улейме автобус остановился, не доезжая околицы. Оказалось, что какой-то парнишка не успел выйти на остановке и теперь его высаживали. А я услыхал «Улейма» и тоже выскочил второпях. Автобус запылил дальше, и я огляделся. Впереди высились стены древнего монастыря; слева начинались избы села; а подальше за ними вилась речушка в зарослях кустарника. Пыль улеглась, и на шоссе воцарилась тишина. Паренек, из-за которого остановили автобус, закуривал на обочине, поглядывая на меня. Я поправил за плечами рюкзак.

— В Улейму? — спросил он.

— Да. Пожалуй,— ответил я в блаженной неопределенности.— Пожалуй, что и в Улейму.

— Пойдем провожу.

Он был лет двадцати пяти, худощавый, чуть сутуловатый, и движения его были отмечены усталой грацией рабочего человека, выходящего из заводских ворот. Красный дешевый свитер его был небрежно выпущен на узкие спортивные брюки. Парнишка был большеротый, с грубоватыми, но приятными чертами лица. Мы зашагали к мосту по боковой улочке села. Валерка рассказывал мне про свою мать: вот приболела старушка, а Миша, младший брат, в армию ушел, так что пришлось Валерке бросить Ленинград и городскую прописку и возвращаться домой, чтоб мать была не одна.

Что тут поделаешь... О, в Ленинграде, там, конечно, жилось весело, дай бог жилось. Ребята у них в общежитии были хорошие, в общем, домой Валерке совсем не хотелось. Ладно. Придет Миша из армии, можно будет снова податься в Питер. Тут-то ему что киснуть. Хотя в колхозе здешнем клуб отличный, это правда, такой вряд ли где найдешь в других деревнях, и девчат в Угличе тоже навалом, полно девчат...

Мы остановились на развилке дороги. Последний дом старинной Улеймы остался позади. Солнце садилось, мягко золотя прибрежный кустарник, луга за речкой Улеймой, дорожную пыль. В воздухе уже был ощутим легкий привкус вечерней луговой сырости... Полевая дорога петляла дальше вдоль речки, хотелось идти и идти по ней без конца.

— Где ночуешь? — спросил Валерка.

— Да где-нибудь, — сказал я. — Что-нибудь найду.

— Так к нам в деревню пойдем, — сказал Валерка. — Тут уже недалеко. Пошли. Мы вдвоем с матерью живем, места много...

А почему бы мне и не пойти? Что я, привязан, что ли, к этой Улейме или к шоссе? Мы пошли по узкому проселку вдоль речки. Валерка шагал неторопливо и ходко, а я поспешал за ним, то слушая его рассказы о Ленинграде, то просто радуясь ощущению свободы и мирной благодати этой узкой речной долины.

Вахутино было отмечено удивительной, непостижимой и безошибочно действующей на горожанина мирной красотой. Из чего составляется она и можно ли воспроизвести ее искусственно где-нибудь в поселке или городском парке? И в чем тайна ее, неприхотливой и неотразимой красы среднерусской тихой деревушки? Может, именно в тишине, нарушаемой лишь отдаленным, словно бы^ отчужденным гулом машины на шоссе. Может, в безмятежной россыпи этих серых и совсем вроде бы неприглядных избушек. Может, в этих домашних липах, посаженных под окном еще дедами, в изгороди у приречного луга, в покосившемся плетне, в журавле колодца, в томном мычании коровы, в запахе земли и навоза. А может, в припорошенной пылью и обсаженной липами дороге, которая от самой околицы уводит в таинственный и незнаемый мир... Право, не знаю, в чем тайна этой красоты и долговечна ли она. Многие пророчат ей скорую гибель, предвещая пыльной дороге, обсаженной липами, светлое асфальтовое будущее.

Валеркина мама, Евдокия Васильевна, встретила меня с тем радушием, каким не напрасно славится Россия и этот исконно русский угол ее — Ярославщина. Для меня в этом радушии и гостеприимстве — свидетельство высокой народной культуры и еще того, что называют интеллигентностью. Что за дело, по какой надобности попал я сюда? Важно, что человек в дороге, а значит, он устал, нуждается в крове, не откажется от кружки молока и чашки чаю. Хозяйка не боится, что это создаст прецедент, что толпы командированных и перехожих тунеядцев сойдут с дороги и повалят в тихую эту деревню. Она не боится обнищать или подорвать этим экономику своего хозяйства. Конечно же, в основе ее гостеприимства лежит душевная щедрость, широта души, но проявляются они уже почти машинально, потому что за века стали, так сказать, правилом хорошего тона, вошли в плоть и кровь, в систему поведения и отношения к людям. Утрата традиций и добрых этих правил для людей по натуре своей сухих и грубых невозместима. Ведь у людей этих нет собственной душевной чуткости. Ни образование, ни книги, ни радио, ни упражнения юмористов по поводу всемогущих слов вроде «пожалуйста» не смогут спасти этих людей от дремучего хамства...