Карта сайта

ГЛАВА ТРЕТЬЯ - часть 4 - Уезжать из Углича я надумал совсем неожиданно ...

Уезжать из Углича я надумал совсем неожиданно. Я еще собирался сходить в институт сыра, покупаться у Золоторучья, побывать на УРМЗ — угличском машиностроительном заводе. А потом, во второй половине теплого летнего дня, вдруг почувствовал, что сегодня уеду непременно, даже если не будет автобусов и попутных машин — в крайнем случае уйду пешком. Необъяснимое это чувство в дороге, когда вдруг начинаешь рваться дальше и дальше, как бы хорошо или интересно ни было тебе на последнем месте. Необъяснимое, но от этого не менее сильное чувство. Меня этот дорожный зуд посещает особенно часто, и, поскольку самый лотошный мой читатель, возможно, будет страдать от него, признаюсь в нем сразу. В общем, я почувствовал в тот вечер, что уеду. Бородатый Семен-архитектор меня отговаривал. Я зашел к нему на работу проститься. Рабочие его реставрационной мастерской ремонтировали какой-то особнячок под детский сад. Нужно быть варваром, чтобы сказать хоть слово против строительства и капитального ремонта детских садов. Однако нужно быть и варваром, и демагогом, чтобы оправдывать на этом основании то, что в городе безбожно запущенных шедевров старины реставрационная мастерская занимается чем угодно, кроме их реставрации. Впрочем, Семен здесь был ни при чем. Практику работы таких „ мастерских определяют не архитекторы, а прорабы. В тот день Семен замещал прораба и вел какие-то не особенно успешные переговоры с одним молодым рабочим. Мне показалось, что успеху Семеновых переговоров отчасти мешает его борода. Лично я не хотел бы ходить с бородой. Так же, как не хотел бы, скажем, курить трубку или щеголять в шортах на угличской улице. Просто мне это мешало бы. Но уж коль скоро я, отпустив бороду, раскурил бы трубку и уселся в шортах на скамеечке против торговых рядов, мне бы не хотелось, чтоб на меня особенно таращились. Или чтоб около меня останавливались и заговаривали обо мне вслух, так, словно я неодушевленный предмет. Или еще хуже — приставали ко мне с замечаниями, претензиями, рекомендациями:

— Эй, борода, ноги не мерзнут? Ты б еще голый разделся. Ишь, сидит с трубкой, как барин...

Не то чтоб я был очень нервный или не ценил юмора. Или, на худой конец, не уважал чужой нетрезвости. Нет. Просто мне было бы обидно видеть такую нетерпимость в людях, в чьей доброте я ни на минуту б не усомнился. В данном случае — в угличанах. Ну почему мы должны цепляться друг к другу по мелочам? И разве мы не должны быть терпимыми, сдержанными, добрыми? Разве это не определено всеми заповедями нашего морального кодекса? И разве мешает кому-нибудь Семенова борода, а уж тем более борода Ромберга, который и вообще-то не земляк нам, а приехал из Чехословакии.

Кстати, о Чехословакии. Этим же летом как-то среди бела дня гуляли мы с украинскими туристами по скверику в Брно. В конце аллеи на скамье сидели трое чехов. Один парнишка-студент читал; на той же скамье другой парнишка, совсем молоденький, целовался с девушкой. Наша группа обмерла. Потом мы полчаса спорили на брненской площади. Женщины негодовали, они говорили, что это разврат. Лично мне, пожалуй, было бы не очень удобно целоваться в этом многолюдном сквере; и еще неудобнее читать в такой компании. Хотя, в конце концов, я, наверное, снес бы и то и другое. Но уж что казалось мне совершенно недопустимым, так это вмешиваться в чужие, столь невинные для общества утехи. И мы вместе с молодым инженером из Киева долго доказывали своим противникам, что даже глазеть на эту пару так долго было с нашей стороны насилием и бестактностью. Брненцы, кстати, не глазели, и мне это понравилось.

Так вот, не знаю, может, мне слишком многого захотелось. Но мне захотелось, чтоб угличане прощали Семену его бороду, чтоб она не вызывала у них никаких недобрых эмоций, нареканий и уж, конечно, действий. Ну борода. Ну и что? Простим архитектору его рыжую бороду, южанам их мягкое «г», а угличанам их оканье. Разве в этом дело? Впрочем, может, вы со мной не согласны, тогда простите мне это отступление...

В общем, когда Семен закончил свои переговоры с молодым рабочим-догматиком, мы с ним простились, и я пошел на автобусную станцию.

Через три минуты в страшной тесноте, но ни на кого не в обиде, потому что все ехали домой с работы, я сидел у окна и смотрел на деревни, леса и косогоры. Мне снова стало очень весело, потому что я был снова в пути, за окном пробегала летняя краса Ярослав-щины, до слуха доносились обрывки дорожных разговоров, а впереди ждали новые знакомства и новые места. Дорога! Разве это не счастье — ехать по новым местам?