Карта сайта

ГЛАВА ТРЕТЬЯ - часть 3 - О! бедный граде Углич! ...

«О! бедный граде Углич!—восклицает «Угличский летопи-сец». — Колико бед претерпе, колико смятения подъемлет, колико неповинной крови любезных граждан твоих пролияся, колико граждане лишишася любезного своего отечества! и принуждены суще насильственною рукою в далечайшей стране жити! Горе, горе великое идет».

Полные скорби слова посвящают угличскому разорению летописи:

«Сожжено и истреблено десять мужских монастырей и два женских... церквей истреблено и сожжено сто пятьдесят, мирских домов двенадцать тысяч. Всего... сорок тысяч человек...

Кто твою, граде, погибель теплыми слезами не оплачет и кто не возрыдает о убиенных любезных наших граждан, кто не побо-лезнует сердцем, кто не воздохнет? ...Плакали сынове Сиони о запустении града Иерусалима; плачьте и вы, о любимии граждане, о разорении града Углича».

...Церковь снова заполняют экскурсанты, и я снова слушаю рассказ об удивительных событиях минувшего: о казнях и подлогах, о хитрых интригах и беспримерных страданиях, о взлете героизма и душевном подъеме. Вот стал царем боярин Шуйский, тот самый, что приезжал сюда в комиссии Годунова. И вот уже кается он, отрекаясь от прежних показаний, шлет в Углич новую комиссию, чтобы перенести мощи страстотерпца в Москву. И Мария Нагая кается тоже, что, боясь новых мучений, назвала сыном самозванца. Страшные времена! Недаром, вспоминая о них, с такой горячностью восклицает Киссель: «О счастливые угличане! С каким пламенным усердием мы должны благодарить творца, что мы живем не в те времена ужасов и убийств».

Я перевожу взгляд на туристов, стоящих против западной стены храма, и странно — испытываю нечто вроде того, что испытывал старый учитель истории, живший в Угличе больше столетия назад. Я смотрю на пестрые ковбойки ребят и ладные джинсы, на светлые девчачьи платья и загорелые руки, на осветленные солнцем и модой волосы и думаю, что, может, и правда, может, все позади, — хотя страшного хватало и на наш век, — может, все позади, и человечество одумается, и люди будут умнее — не будут лить кровь, и вести войны, и ссылать на чужбину целые города и народы, и гноить в тюрьмах по подлым наветам...

И еще я замечаю, что все слушают экскурсовода затаив дыхание, хотя нет здесь ни одного, наверно, кто не изучал бы этого всего еще в школе: ну играл в тычку царевич, наткнулся на ножик и так далее и тому подобное. И мне вспоминается, как безысходно скучен был наш школьный учебник, не только не заразивший нас интересом и любовью к родной истории, но и отпугнувший от всего, что запомнилось как «школьная программа»,— от того же Углича, от татарского ига, от Михайлы Ломоносова, да много еще от чего. А может, в этом несчастье всякой обязательной программы и учебник как увлекательная книга — это лишь плод досужих мечтаний?

Я снова отогреваюсь на солнышке после церковной и музейной прохлады, любуюсь на изукрашенный керамикой верх редкостного терема. Потом опять берусь за книжки, предоставленные в мое распоряжение Екатериной Алексеевной. Листаю, в частности, судебные отчеты восемнадцатого века, собранные в книжке Мизи-нова. Вот два купца «сего сентября 19 числа посажены были в угличскую земскую избу для вытрезвления от пьянства». Вот донос одного «моложенина» на угличского воеводу Молчанова: «Оный Молчанов, приняв у меня... указ ея императорского величества, присланный из московской губернской канцелярии, прочтя его и отдавая, бросил», и указ «от того его бросанья упал наземь». Страшным этим происшествием занялась, конечно, канцелярия тайных сыскных дел. Впрочем, надо признать, что решение ее было гуманным: взыскать и с истца и с ответчика по пятидесяти рублей. Завязалась бесконечная тяжба.

В начале прошлого века судоходная Мариинская система окончательно подорвала значение торгового Углича. По свидетельству того же Кисселя, образование и культура в городе находились в то время на весьма низком уровне:

«Угличане до сих пор не согласятся между собою в мнении: нужен ли им, собственно, городской медик или нет?»

Купцы не хотели учить детей, училищем пренебрегали, что сильно огорчало «исторических наук учителя».

«Мне лично один купец сказывал: «Надобно детей приучать к торговле из малолетства, а ежели ему в училище вобьют в голову совесть, то плохой из него выйдет торговец!»

Желание непременно написать и о современности — о невежестве и жадности купцов, которым «некогда не только читать книг или газет, но даже подумать о них», написать о «безнравственности черного народа», за которой непредубежденному читателю нетрудно разглядеть обыкновенную нищету, доставило, между прочим, немало хлопот «туземному историку». Пока речь шла о седой древности — пожалуй, но как только вздумалось ему перенести действие в современный Углич, начались мытарства. Трефолев описывает, сколько пришлось претерпеть одному из первых наших провинциальных краеведов, как обивал он пороги власть имущих, пытаясь издать свой труд. Нелегко бывает историку, желающему непременно быть издану, удержать от лести перо свое... Отсюда, конечно, и верноподданническое посвящение графу Строганову, а может, также и вдохновенные фразы, вроде вот этой непосредственно предшествующей страшным картинам нищеты: «Мы теперь под мощною десницею самодержавного монарха наслаждаемся миром, тишиною, спокойствием и неразлучным с ними счастием; ибо он промышляет об нас, как отец промышляет о своих детях».

Из церкви царевича Димитрия «на крови», радуясь теплу и солнцу, выходят туристы. Судя по рюкзакам и ковбойкам, эти пришли пешком. Они долго молчали, слушая экскурсовода, и теперь отводят душу. Одни еще говорят о печальной судьбе царевича, но другие уже обсуждают предстоящий обед, предстоящий переход до Ростова и достоинства угличских часов, приобретенных какой-то девушкой. Солнце развеивает мрачные легенды старины, волжская гладь манит, поблескивая совсем невдалеке. Вот они засмеялись чему-то. Завизжали в преувеличенном восторге девчонки... Над чем они там смеются, мои современники? Ну конечно, ведь они уверены, что будут счастливее предков. Для них все это уже далекая история: и резня на княжьем дворе, и поляки, и нравы кисселевского Углича, и годы, когда ветшал древний город и сшибали купола с угличских церквей. У них все будет лучше. Так они думают, мои современники, и я невольно поддаюсь искушению подойти к ним поближе, заговорить: «Привет!» — «Откуда? Москвич? А мы ярославские. Из медицинского. Купаться пошли?» — «Конечно». Пойду с ними купаться, а потом обедать. Вот только отнесу книжки Екатерине Алексеевне...