Карта сайта

ГЛАВА ТРЕТЬЯ - часть 2 - Из церкви царевича Димитрия «на крови» раздается звон колокола.

Из церкви царевича Димитрия «на крови» раздается звон колокола. Значит, подходит к концу очередная экскурсия с теплохода и кому-то из туристов разрешили позвонить немного в «ссыльный» колокол. Странную магию таит в себе этот загадочный и тревожный звон. Самые толстокожие и нелюбопытные экскурсанты замирают, на мгновение ощутив, как стремительно сокращается пропасть веков... 15 мая 1591 года. Княжеский двор. Кровь. И этот вот колокол, переживший позор и века, гудит на колокольне — в отчаянье, в гневе, в предвестии новой беды. Пришла беда — отворяй ворота...

Я поднимаюсь со скамьи, забираю книжки и ухожу в прохладный полумрак церкви, где только что закончилась экскурсия. На западной стене церкви — роспись восемнадцатого века, посвященная событиям этого майского дня. Вон маленький царевич выходит погулять на двор. Нет, сперва его одевают, потом он выходит. Здесь все рисунки вместе, в тревожной и смятенной композиции: вон подходит к нему нянькин сын Осип Волохов, протягивает руку к ожерелью царевича. А вон уже кровь, нож, плачущая царица, пономарь, который заперся на колокольне и звонит, звонит, бьет в набат, созывая угличан на княжеский двор...

«Это было в субботу, после обедни, когда все из дворца разошлись по домам обедать и отдохнуть после обеда... В эту минуту нянька Волохова вызвала царевича на крыльцо и пошла с ним гулять по двору. Тут явился сын няньки Осип Волохов и начал гулять с царевичем, потом, взявшись за ожерелье, висящее у царевича на шее, спросил его: «Это новое ожерелье?» Царевич, как Исаак, протянул голову, говоря, что оно то же самое, которое он и прежде видел. При сих словах Волохов вонзил в горло царевича скрытый в руках нож и бросился бежать, оставя нож на месте злодеяния. Царевич упал, обливаясь кровию. Кормилица Ирина Жданова с воплем бросилась к царевичу спасать его, в то же мгновение явились из-за угла Битяговский и Качалов, вырвали царевича из рук кормилицы и довершили злодеяние; ибо царевич трепетал еще, как голубь, по словам летописи. Отчаянный крик кормилицы, как гром, поразил бедную царицу. Она выбежала на двор и, видя сына, плавающего в крови, бросилась на труп его без чувств. В эту страшную минуту шел из церкви соборной пономарь; он видел убийство и бросился к первому дому, крича: что вы сидите? У нас царевича не стало! Потом вбежал на колокольню, запер за собою дверь и ударил в набат...»

Я закрываю Кисселя и, подойдя к колоколу, тихонько ударяю по нему карандашом. Глухо, страдальчески отдается звон под сводами церкви. Дон-дон-дон... Угличане сбежались на княжеский двор. Убийцы заперлись в разрядной избе, а на колокольне все гудел набат. Битяговский остался у трупа. Он объяснял угличанам, что царевич в припадке черного недуга упал на нож и проколол себе горло. Кормилица и пономарь разоблачали его. Труп ребенка, плавающий в крови... Все слилось в этом миге: обиды и притеснения, подлость и дворцовые интриги, ослепление и ярость. В Битя-говского полетели камни. Выломав двери в разрядной избе, угличане растерзали и его сообщников. Звонил мятежный колокол: «Вставайте, люди, вставайте!» Угличане мстили за многие обиды, многие неправды. Легенды рассказывают, что «в городе и на посаде кто-то невидимый ездил, стучал в ворота и кричал: «Чего вы спите: царя вашего не стало». Много наслоилось странных, фантастических легенд вокруг этого дня, и во всех есть это: горе и унижения, море крови и неправды.

Город затаился, притих. В Москву отправили донесение царю Федору обо всем случившемся. Говорят, что Годунов перехватил гонца и донос был переписан. А уже 19 мая прибыла в Углич комиссия Годунова во главе с Шуйским и митрополитом Геласием. Мария Нагая была заключена в пустынь, братьев ее после пытки сослали. Главное же испытание пало на долю тех, кто всегда остается виновным во всех переплетениях и подлостях дворцовой интриги, кто отвечает за нерадивость правителей, за их тупость, за их жадность, — на долю народа. Угличан обвинили в измене, в сообществе с Нагими, в убийстве царских чиновников.

«Борис разъярися... — говорит «Угличский летописец», — во город Углич посла и повеле разорити, что убиша тех окаянных и на него глаголаху, иных казниху, иным языки резав, иных же по темницам рассылаху, множество людей сведоша в Сибирь и по-стави град Пелымь и ими насадиша, а с того времени Углич за-пусте».

Есть историки, которые считают, что и впрямь царевич Димитрий напоролся на нож, играя в тычку. Есть сообщения о том, что Нагие через два дня после смерти царевича убили некую «женку уродливую», ходившую на царский двор «для потехи», за то, что «эта женка царевича портила». То есть падучая, может, все-таки и была.

Единого мнения нет и по сегодня. С достоверностью известно лишь, что мятежно звонил колокол, что тот, который доселе «безмолвствовал», возмутился и перестал безмолвствовать, восстал против Годунова «и на него глаголаху». Известно также, что наказание за этот взрыв было яростным и разнузданным.

Царь приказал сбросить с колокольни мятежный колокол и. лишив его крестного знамения, учинить над ним казнь по всем правилам тогдашнего палачества: вырвать язык и обрубить одно ухо, и сечь плетьми, и потом сослать в город Тобольск, а за ним тридцать — тридцать!—тысяч жителей, которые следовали на поселение в Пелым.

С прибытием в Тобольск колокол был сдан приказной избе сибирского воеводы и записан в статейный список «первым ссыльным колоколом». Ссылка эта длилась триста лет; по ходатайству угличан колокол был возвращен через триста лет в Углич. Впрочем, уже после смерти Годунова сибирский воевода разрешил поместить колокол на колокольне Спаса, что на торгу, а митрополит приказал учинить на нем надпись следующего содержания:

«Сей колокол, в который били в набат при убиении благоверного царевича Димитрия, прислан из города Углича в Сибирь в ссылку, в город Тобольск, к церкви Всемилостивого Спаса, что на торгу... Весу в нем 10 пуд. 20 фунт.»

Я провожу пальцами по литой надписи, потом ударяю по краю колокола. Он снова гудит, точно жалуясь на что-то, точно понимая, точно предупреждая...

После страшного 1591 года «Углич запусте». Довершили его запустение неоднократные опустошительные набеги польского войска. Лжедимитрии проходили по стране — первого же из них Мария Нагая признала родным сыном.