Карта сайта

ГЛАВА ПЕРВАЯ - часть 3 - Когда недолгая церемония знакомства..

Когда недолгая церемония знакомства была окончена, мы отправились бродить по вечернему Угличу втроем. Семен решил показать нам Успенскую церковь Алексеевского монастыря, прозванную за свою необычайную красоту Дивной. По дороге к монастырю Семен несколько раз останавливался и показывал нам такие редкие в наших городах памятники провинциальной жилой архитектуры начала девятнадцатого, восемнадцатого и даже конца семнадцатого века. Ромберг сказал, что он готовит новые иллюстрации к гоголевским «Мертвым душам», и я, таращась в полумрак, пытался представить себе гоголевских горожан за занавесками этих старинных домов. Однако игре моего воображения сильно мешали то рокот мотоцикла, то бормотание телевизора в открытом окне. Семен и Ромберг толковали об архитектуре, а я стоял, привалившись к чужим воротам, когда ко мне вдруг подошел средних лет угличанин. Он был навеселе, в нем не остыл еще жар недавнего пиршества, и ему, наверно, страх как не хотелось возвращаться домой.

— Что за люди?—спросил он меня. — Не наши?

— Наши, — сказал я. — Один архитектор, а другой — из Чехословакии товарищ.

— А, точно, — сказал он. — Архитектора знаю, а до чехословацкого товарища у меня дело.

Бедный Ромберг! Добрых полчаса, доверительно держа его за пуговицу плаща, угличанин стыдил его, как нехорошо он делает что не заботится о запасных частях для чешского мотоцикла «Ява» Мотоцикл купишь, а дальше... Потом я отвел угличанина в сторону и стал просить:

— Отпусти, бога ради. Ведь он художник. При чем тут мотоциклы?

— А, художник, ну это другое дело, — мирно сказал угличанин.— Выходит, не поможет он мне с запчастями? Ну и ладно. Тогда это, гуд бай!

Простившись с ним, мы долго смеялись потом на пустой улице, и я подумал, что хорошо еще не было при Ромберге гостеприимных хозяев — то-то нанервничались бы люди из-за такой незапланированной беседы. Ведь еще двести лет назад угличский магистрат в своей «промемории» требовал «реприманда» двум подвыпившим купцам, сетуя, что «через такие непорядочные... поступки от политичных народов всему российскому купечеству наносится нарекание и предосуждение».

Потом мы пошли к бывшему Алексеевскому монастырю и тут увидели эту церковь. Собственно, церквей было две, но нас поразила одна — с шатрами. Стройные, уходящие в высоту, точно заиндевевшие зимние ели, эти шатровые церкви завораживают легким изяществом силуэта — и там, где они открываются вдруг среди городских дворов и приземленных коробок зданий, и там, где взбегают на бугор у сельской околицы, и там, где маячат над старыми липами деревенского погоста. Они словно овеяны романтикой лесной чащобы, отзвуками деревянного зодчества и сурового запрета, который позднее наложил на шатер властный патриарх Никон.

Успенская церковь взмывала в темное небо сразу тремя подсвеченными сейчас снизу шатрами. Плотно сдвинутые, вытянутые в линию, они легко рассекали небо, оправленные понизу пояском арок...

— Аркатурный пояс, — научно сказал Семен.

Он рассказал, что монастырь этот был основан еще в четырнадцатом веке московским митрополитом, а во время польской интервенции — время, печальное для всей Руси и особо для Углича,— полтысячи угличан оборонялись в стенах монастыря и были перебиты. Так что, может, Успенская церковь, построенная в 1628 году, была заложена как памятник защитникам, павшим в этих стенах. В те далекие века, если хотели отметить радость победы или героизм павших, смерть или рождение человека, успех в торговых делах или отвращение к ним, событие великое или малое, радостное или печальное, — равно ставили церковь. Так сотни и сотни этих удивительных зданий покрывали лицо нашей земли. И уж что-что, а церкви тут умели строить. Умели выбирать для них место — так, что, красуясь издалека, облегчали они тяжкий путь пешему и конному, так, что обретало свою особенную красоту каждое село, так, что города, раскинувшись по берегу или холмам россыпью храмов, получали неповторимый свой облик. И счастлива этими удивительными памятниками Ярославская земля — сколько их еще сохранилось на ней...

«Еще, — подумалось мне, — пока еще...»

Мы обошли вокруг церкви, и Семен все рассказывал нам про вытянутые пропорции арок, про высокий подклет и еще про крылечко. Тут уж его не остановить, потому что крылечки — это Семенова страсть. Рядом с Дивной Успенской церковью стоял приземистый пятиглавый монастырский собор, из тех, какие хотел утвердить Никон за неизменный образец. Семен окончательно углубился в эти необыкновенные крылечки, а я смотрел на приземистую простоватость собора рядом с окрыленной легкостью Дивной и вспоминал старинную книжку об Угличе, где говорилось, что Дивная церковь «более родственна елям, растущим около нее, чем позднему созданию одного и того же искусства».

От Дивной церкви Семен повел нас к Воскресенскому монастырю, где размещалась и его реставрационная мастерская. Один дореволюционный искусствовед писал об этом уголке берега, застроенном могучими храмами: «Нет в Угличе, да и во всем Поволжье, уголка, так сочно пропитанного ароматом древности».

Обнесенный строительным забором монастырь плотно темнел в полумраке. Он был обстоятельно неподвижный, массивный и казался более древним, чем все сооружения этого города. Где-то в даже не обозначенной календарными вехами древности терялись его истоки. А в семнадцатом веке здесь отбывал иноческий послух будущий ростовский митрополит-строитель Иона Сысоевич. Наверное, в память о тихих годах иночества он и приказал впоследствии начать строительством соборный Воскресенский храм.