Карта сайта

Он подставляет свою тоску на место ...

Он подставляет свою тоску на место предмета. Характеристики часто даются вывернутыми наизнанку. "Безразличие стоического мудреца к окружающему его миру". 'Αδιάφορον стоиков означает не равнодушие, якобы культивируемое к окружающему, а ровность моего внимания к нему. В занятиях стоика Сенеки столько разнообразия, от воспитания Нерона и министерской службы до виноградного хозяйства и от истории философии до вопросов физики, прибавьте переписку и трагедии, что здесь мы видим жадность к миру, питаемую, как я сказал, нерушимой ровностью одинакового внимания ко всему. Историк не заметить этого конечно не может, но, успокаиваясь в своем цинизме, констатирует "противоречия" и "непоследовательность" Сенеки: учит бедности, а живет в богатстве. С такими противоречиями исследователь мирится очень легко, они укладываются в общую схему универсального несовпадения идеального и реального, разве не так? Читаем старого исследователя.

Стоический человек есть произведение искусства, причем божественного, и в этом совершенстве есть "фаталистическая предопределенность", потому что "божество это мало чем отличается от космоса вообще, а космос трактуется как универсальное государство". Космос смыкается с божеством и диктует законы государству и отдельной личности. Но ведь космос в отличие от государства невидим, он есть только как воззрение, должно ли мое воззрение меня фаталистически предопределять? Если же человек заперт в тюрьме своих представлений, то где здесь мысль, философия? Как человек стоик мог внушить себе такой прочный сон? "В самом Риме Стоя нашла благодатную почву. Римляне по складу характера народ более практический, которому гораздо важнее было уметь использовать вещи, нежели бескорыстно созерцать первоначала. Стоя с ее сравнительно небольшим метафизическим потенциалом предлагала ценности, очень согласные с культом римской доблести и римским национальным мирочувствием вообще...Выгода от союза Рима и Стой была, впрочем, обоюдной. Стоя впервые обрела на римской почве реальное воплощение идеала мудрости в лице носителей "римской доблести" - прежде всего, Катона Утического. Тем самым учение Стой начало превращаться в пластически оформленный стиль жизни" (Столяров [Α. Α.], Стоя и стоицизм, [М., 1995,] 288-289). Наивный мудрец, говорит Лосев, прямолинеен, быстро упирается в тупик, в необходимость смерти, которую принимает легко. Итак, простой до наивности - и покладистый, уместный и полезный, наверное потому что смиренный. Об этой черте, смирении, Лосев пишет с эмфазой, применяя и тут слово, несколько раз у него всплывающее при характеристике стоицизма: "неимоверный". "Поздние стоики первых двух веков нашей эры удивляют чувством чрезвычайной слабости человеческой личности, ее полного ничтожества, ее безвыходности, ее неимоверной покорности судьбе," Там же (ИАЭ. Ранний эллинизм. М., 1979, раздел Стоицизм I в.н.э.) о религиозности стоиков: "У поздних стоиков мы замечаем неимоверно большую повышенность интереса к интимным религиозным переживаниям." Лосев говорит свысока, этнографически, словно описывая симпатичное племя, которое смешным образом хочет быть похожим на людей, хотя шансов у них нет: они не знают истинной религии, христианства.

В их религиозности есть (взгляд этнографа) и идея спасения, искупления, что Лосеву совсем смешно, как если бы дети совершали все жесты литургии и воображали себя действительно близкими к Богу: "Дело доходит до того, что эти наивные мудрецы начинают жаждать какого-то искупления свыше, какого-то спасения от мучительных противоречий жизни, которое даст им божество ввиду их слезных молений. Все кругом только зло, все кругом только буря мучительных и неодолимых противоречий, все кругом - ничтожно, несчастно, бессильно. Человеку остается только быть покорным судьбе и молиться о даровании какого-то чудотворного спасения, об искуплении несчастного человеческого существа" (там же). Для Средневековья, подарившего Сенеке христианство, у него, тайно крестившегося от апостола Петра, жажда искупления и спасения была не наивна. Эпитеты Лосева, "мучительные неодолимые противоречия", "все кругом ничтожно, несчастно, бессильно", наивно перенесены в античность с самочувствия его круга, потерянного в тоталитарной стихии. Для Сенеки все кругом не ничтожно и бессильно. У него открыты глаза на яростный демонизм людей, они как для Игнатия Антиохийского для него свирепые звери и злее любых зверей; они же иногда исключительно хороши. Буйный демонизм человечества предполагает какую-то противосилу. Какая она, очень интересно. Где и как Сенека ее видит. Насколько он берется ей служить. Что мир полон рыщущих и рычащих зверей в человеческом облике, придает такую же интенсивную остроту жизни, как в диких джунглях, требующих ежечасной, ежеминутной настороженности. Эта ситуация к раннему христианству загадочно близка. Пыльная серость, - это совсем незагадочное наше теперешнее безысходное прозаическое, в чем мы признаться не можем, мы хотим жить интересной надежной [жизнью], и мы отправляем серый мир, в котором мы отчаялись, туда, в позднюю античность. Параметры, задаваемые исследователями стоикам, не сходятся с натурой.