Карта сайта

Пригласивши любимого сына...

Пригласивши любимого сына... и друзей... он рассказал им, что он велел рабу сделать и что тот выполнил сверх того... "Поэтому... я хочу сделать его сонаследником сыну моему"". (Помним, что примерно в это время император философ Марк Аврелий ввел, разрешил наследование имущества господина рабами). Герма стал просить разъяснения притчи о поместье и господине, о винограднике и рабе. "Слушай же... и разумей. Поместье, о котором говорится в притче, означает мир. Господин поместья - Творец, который все совершил и установил. Сын есть Дух Святой. Раб -Сын Божий". Об установившейся догматике здесь говорить не приходится. Сынов Бога оказывается два, родной и усыновленный. Сын оказывается и Святым Духом. Догматическая свобода (она же и литургическая, поскольку литургия тогда не имела одного типа и на местах включала то, что решила община) помогает угадывать что-то менее фиксируемое и более прочное чем формулы веры в основании ранней церкви. Можно позволить себе сравнение, что в молодой семье обращение и даже образ жизни не установились, но это не недостаток и не слабость. Вспоминается "Номогенез" академика Берга: в начале живых образований богатства, сложности, запаса структурирования больше чем после развития, которое идет путем ограничения. Мы отметили две черты античного христианства, радикальность (предельность), заявляющая о себе в его апокалиптике,и опора на свое, родное, дающая о себе знать в интимности отношений Церкви с божественным Сыном как женихом. При недогматичной формальности и широте обоих принципов, сливающихся кроме того в один (родное-коренное, исходное-истинное), они обеспечивают восстанавливающее собирание (апокатастасис) всего. Когда начнется Новое время и Френсис Бейкон потребует: Omnia instauranda sunt ab imis fundamentis, он не выйдет из тех же начал радикальности, основательности и внедрения в собственную суть. Однако раннехристианские предельное и родное останутся конкретнее, чем бейконовские всеобщее (omnia) и фундаментальное.

Все в истории церковной мысли собирательно и охранительно обращено к поэзии, философии, литературе так называемым светским, и когда с критикой, то это воспитательная брань учителя, который приструнивает резвых учеников, может быть и строг с ними, но доктринальное, учительное, воспитательное превосходство вовсе не мешает уважению к ученику, который может оказаться гениальнее учителя. Тем более что церковный писатель, богослов, учитель церкви и учитель мира, сам был в школе учеником всеобщей культуры. Письму, словесности, логике, физике, онтологии учитель церкви учился у мира. Светскую почву церковного писательства склонны недоучитывать. Не многие исследователи замечают, что "без открытия "внутреннего мира" человека ("внутреннего человека", по терминологии Нового Завета), совершенного стоиками, едва ли была бы возможна победа христианства" (А. Столяров). Зависимость христианского богословия от всей античной философии недооценивается, как и запаздывающая зависимость современных богословских систем от свободной мысли. Мало смысла во фразах о закате античности, безнадежности, обреченности последних греко-римских веков. Те люди сами спокойно называли свой мир падающим. Сенека Старший, ритор, в не сохранившейся "Истории", по-видимому, ввел различение пяти возрастов римского государства: цари - детство и младенчество, ранняя республика и Пунические войны - юность и зрелость, век гражданских войн - старость, после установления принципата -дряхлость. Но ведь и сейчас у нас нет особого ощущения молодости нашего мира. От этого у меньшинства, которое умеет что-то сделать, вовсе нет упадочного настроения отчаяния и безнадежности. Наоборот, загадочность совсем нового начала после всего развала дает незнакомое ранее, когда новое встраивалось в уже работающую культуру, чувство свободы, как у Джойса, Элиота, Хайдеггера, Витгенштейна, Стравинского, Пауля Клее, у которых не было никаких иллюзий насчет кончености этой цивилизации. Оставим тон скорбной жалости к гибели античности. "... "Золотому веку" римской литературы пришел конец...". Но и золотому веку русской литературы пришел конец. Тем яснее начало чего-то немыслимо небывалого. "Атмосфера всеобщего разочарования, сознание безнадежности борьбы и тщетности надежд окрашивает всю идеологическую обстановку 1 в. до н.э." (ИВЛ 1, 468). Она же окрашивает головы господ, которые так пишут. "Отчаявшись в действительности, различные слои общества все более обращаются к поиску неземного утешения. Разум отступает перед верой.