Карта сайта

Осталась та же задача уже не внутри спасенного ...

Осталась та же задача уже не внутри спасенного целого, а среди хаоса взять в свои руки заботу о себе, как и весь космос ведь должен заботиться теперь о себе τήν έπιμέλειαν αυτούς αύτών εχειν, καθάπερ δλος ό κόσμος. Как двуделениях мы оставались частью живого, так тут - частью космоса, который сам тоже перестал знать, куда и как дальше; до сих пор он как-то умел выходить из положения, и мы ему следуем и подражаем, всякий раз как получится пытаемся жить и принадлежать природе, ω συμμιμούμενοι καί συνεπόμενοι τόν άεί χρόνον νυν μέν οΰτως, τοτέ δέ έκείνως ζώμέν τε καί φυόμεθα ("взращиваемся", странный русский перевод). Мы как-то исхитряемся быть между соскальзыванием в недолжное, в конечном счете во вселенский мор, и подъемом, и усилия политика не главные ли здесь. 275а: в перспективе царь и бог, водители живого, накладываются друг на друга. Их конечная задача одна. Их средства разные, но ведь не так, что раз царь человек, то с него и спрос мал; в пределе достижения политику видится божественный успех. Важно при этом совпадении однако твердо помнить, что в здешнем, грубо говоря, в плоскости вот этого рассуждения о царе божественное измерение закрыто.

Оно не то что трудно, а невозможно именно так, как выявилось в этом месте диалога: общему стремлению туда хочется войти, хотя бы поговорить о нем, "поднять чудовищную глыбу мифа", как сказано, а не получится: то, открываемое мифом, божественное измерение неподъемно. Оно слишком далеко в пространстве сна. 277b: в погоне за очертаниями уловимыми царя мы мнимо нашли ему парадигму, божественный образец, в Средние века сказали бы зерцало, но слишком уж высоко и далеко нашли, в мифе, а ведь по-честному извлечь из мифа реальные очертания царя не выйдет, получаются слишком приблизительные неконкретные. Ах, этой строгости Платона бы теперешним идеологам, которые на каждом шагу курсируют от мечтательной схемы к факту, получается эффектно и пусто. Работать с мифом, учит нас Платон, невозможно. Он парадигма не парадигма, образец не образец. В повести о золотом веке Кроноса, на который будто бы мог ориентироваться политик, нам привиделся сон. Царь слишком большое дело. Трудно, прекрасный мой, хоть как-то вглядеться в великое, не пользуясь прообразами (παραδείγμασι); но потом, словно видевшие сон, мы наяву опять не знаем все то множество вещей, которые знали во сне (277d). Нам вроде бы только что было ясно решение, и вот в руках снова ничего нет. Зато сон ведет, манит, ставит цель.

Беда не в том, что мы забываем сон, а в том, что у сна природа неизбежного просыпания. Как если бы всё по-настоящему главное и важное уходило в сон сразу и непременно. У великого свойство сна, неуловимость. От всего настоящего неизбежно проснуться. Кроме грубого деления на ночной сон и дневную явь мы ежеминутно засыпаем и просыпаемся, переходя из сна в явь среди бела дня. Медицинские сон и бодрствование только одно, довольно простое и грубое явление более глубокого деления на сон и явь, которое проходит через все живое, а может быть не только через него. По древнеиндийскойсмысловой этимологии сна, который там одного корня с этим нашим словом, сон возвращает в свое. Через все, что мы делаем и говорим, среди бела дня, волнами проходят сон и явь. Простого отношения между ними нет. Сбывается увиденное во сне. Или наоборот: мы видим во сне то, что может сбыться? Образцом для действия сон стать не может. Миф парадигмой стать не может. Как близки были грекам эти реалии, показывает употребительность слов для сна и яви τό δναρ, τό υπαρ. Чуть ли не чаще эти формы воспринимаются как винительный падеж качества или состояния: во сне и наяву.

Гераклит не уходит с границы сна и яви. У него кроме простой наглядной пары ночного и дневного наяву люди спять, только ночью, может быть, просыпаются, чтобы видеть вещие сны, т.е. настоящая явь ночью. Так у Штефана Георге: кто знает мир сна, поймет, что явь никого не убедит, никого не захватит; сперва должен повеять плотный ветер сновидений, они изменят, окрасят все вокруг, покажут подлинную форму вещей, намекнут на их настоящее имя7. Оборотничество сна-яви у Гераклита развертывает загадку, заданную греческим языком: υπαρ, главное слово для яви, этимологически то же, что наше сон и у Гомера и Пиндара значило то же. В словаре Лидделл-Скотта его первое значение видение во сне, вещий сон, второе более позднее значение действительность, явь. Раздваивая сон и сон, явь и явь, я поэтому не запутываю, а распутываю просвечивающую здесь неразрешимость. Разбор, который только кажется здесь слишком сложным, необходим и обязателен, потому что иначе мы незаметно путаем и путаемся между сном-мечтой и явью. Каждую минуту их переплетение составляет нашу ближайшую реальность, и по-настоящему нам хотелось бы знать, спим мы и мечтаемили выходим к яви, αίσθησις (см. выше). Стандартное греческое ύπνος, сон, в мифе божественный брат смерти, с праформой сτροτζνος, ср. успнуты, засыпание, принадлежит Спокойный шаг на месте дает обнаружить другие интересные свойства меры. Сколько человек могут удовлетворить требованию безусловной меры? В окружении безусловной меры сам собой складывается порядок конкурса, где победитель в принципе один (292е слл.).