Карта сайта

Почему наша мысль относится к прошлому и будущему ...

Почему наша мысль относится к прошлому и будущему как к чему-то бесспорно реальному? Если в нашем сознании содержится только то, что дано теперь, то как мы сознаем то, чего теперь никоим образом не дано, а что или уже прошло, или еще не наступило? Как для сознания может оказаться действительным то, что недействительно по всему своему составу? а такою, как мы знаем, время... Как бы мы ни переворачивали эти вопросы и недоумения, из них, очевидно, нет выхода с точки зрения феноменистических посылок. Мы вновь должны прибегнуть к фактору, предположение о котором оказалось неизбежным в аналогичных вопросах о длительности и относительности психических состояний, - к сверхвременному (и, стало быть, субстанциальному) субъекту нашего сознания. Мне уже однажды приходилось защищать тот тезис, что сознание реальности времени есть самое очевидное, самое точное, самое бесспорное доказательство сверхвременной природы нашего я9. Если вспомним, что было сказано раньше о природе явлений вообще, об их отношении к времени и о природе самого времени, мы поймем неизбежность такого вывода.

Для нас теперь ясно, что если бы душевная жизнь и сама душа представляли простую чреду состояний, то существование каждого из них должно было бы ограничиваться тем мгновением, в которое оно дано, но не могло бы содержать моментов уже протекших или еще не возникших. Для нас, далее, должно быть ясно, что если, при отрицательной природе времени, все в нем данное непрерывно исчезает, то само время для этого в нем данного не может представить реального объекта восприятия, как некоторое целое, растянутое в прошлом и будущем. А это значит, что время не может быть сознано и понято тем, что само временно. Для сознания времени нужно, чтобы во временном процессе стояло нечто такое, что им не поглощается и в нем не исчезает и что поэтому может находиться в положительном отношении к его различным моментам. Если можно так выразиться, сознание времени есть субстанциальная функция души. В самом деле, представим себе единую субстанциальную силу, которая является постоянным источником многообразных действий, что вполне отвечало бы самому понятию о ней, потому что сила, не обнаруживающая себя ни в каких действиях, не была бы силою; эта сила, вследствие своей субстанциальной природы, очевидно, не может истощаться и уничтожаться в своих отдельных актах, она должна постоянно переходить все к новым проявлениям, и эти проявления всего скорее придется мыслить в форме разнообразных отношений и соприкосновений с внешними ей силами.

Допустим далее, согласно принципу соотносительности, что эта сила существует не вне своих состояний и действий, а пребывает в каждом из них как в положительном внутреннем определении своего развития и, перейдя к новому определению, не перестает быть пережившею, воспринявшею и видоизменившеюся чрез предшествующее и что, с другой стороны, приобретенное ею новое определение не есть для нее что-нибудь окончательное, но, вследствие присущей ей активности, она непрерывно стремится к проявлениям все более новым. В таких предположениях не только нет логического противоречия, но всякую причинность в мире мы, в сущности, понимаем лишь по этой аналогии10. Теперь вообразим, что эта индивидуально существующая субстанциальная сила воспринимает сама себя так, как она есть: очевидно, у нее должна получиться и память, как сознание реальности прошлых состояний в их истинном порядке, и восприятие времени, как различие между пережитым и тем, что переживается, и как постоянное предвосхищение будущего и стремление к нему. Другими словами, память и сознание времени суть a priori необходимые атрибуты деятельной субстанции, сознающей себя. И можно сказать, наоборот, что для ее сознания не оказалось бы никакого другого содержания, кроме ее собственного тожества в чреде разнообразных состояний и актов. Итак, мы опять возвращаемся к той истине, что единство нашего сознания есть не производный, но основной факт психической жизни; это не продукт прихотливой игры явлений в нас, а коренное условие самой возможности каких бы то ни было субъективных явлений вообще. Значение этой истины глубоко понимал Кант, когда создавал свою теорию трансцендентальной апперцепции. Непрерывно воспринимая и переживая свое внутреннее тожество в разнообразии состояний, мы тем самым сознаем, что мы не только есть, но были и будем. Сознание этого длящегося тожества раскрывается для нас в каждом малейшем нашем акте, и самое сознание времени есть только его обобщенная форма. Несомненно, на этом же корне вырастает и наше сознание своей личности. Поэтому единство сознания действительно можно назвать трансцендентальным фактом внутреннего опыта. Напротив, если мы отвергнем это сверхвременное единство нашего я как реальное данное душевной жизни, то сознание времени окажется невозможным даже в качестве иллюзии. Такой иллюзии тогда просто неоткуда взяться. Я уже не говорю о том, что взгляд на время как на простую иллюзию немедленно опровергает сам себя во всякой попытке его продумать, ибо каждый процесс мысли в нас самым своим совершением тотчас же обнаруживает свой длительный характер. Таким образом, факт памяти, ввиду его наглядности, представляет как experimentum crucis в споре между феноменистическим и субстанциалистическим взглядом на душу.