Карта сайта

Насколько трудно обойтись без идеи о нем ...

Насколько трудно обойтись без идеи о нем, видно из того ясного соображения, что только при ее помощи мы можем мыслить причинную связь явлений как действительную зависимость между ними. А что же останется в явлениях для нашего понимания, если извлечем из них всякие реальные связи? Едва ли кто решится утверждать, что в мире совсем нет процессов, а даны только те их бесконечно малые, абсолютно неделимые и лишенные всякой длительности элементы, на которые они распадаются для отвлеченного анализа, ищущего содержания для неделимого настоящего момента. Не думаю, например, чтобы кто-нибудь стал доказывать, что в природе вовсе не существует движения, а реальны в ней лишь неуловимо моментальные нахождения тел в разных точках, через которые проходят тела, когда мы говорим, что они движутся, и выводил бы из этого, что в действительности на свете все неподвижно. Для всякого очевидно, что эти неделимые элементы и моменты неподвижности в движущемся представляют плод совершенно искусственной абстракции от того единственного содержания, с которым постоянно обращается наша мысль, - от процессов и движений реальной действительности. А не значит ли это, что пребывающее и субстанциальное в жизни не менее существенно для ее понимания, нежели то, что в ней меняется и непрерывно проходит? Субстанция пребывает в своих изменениях; она остается одною и тою же, тогда как ее явления, действия, состояния каждое мгновение становятся другими, - это означает, что она имеет бытие сверхвременное: так, по крайней мере, всего скорее следует определить его по сравнению с текучим существованием явлений. Очевидно, что внутреннее тожество субстанции в различные моменты ее бытия мыслимо только под тем условием, что она не подчиняется основному закону времени - закону непрерывного исчезновения настоящего в прошлом.

Явления всецело подлежат этому закону; напротив, глубочайшая характеристика всего субстанциального - в том, что оно над ним возвышается и немыслимо иначе. Это другое отношение к закону времени понятие сверхвременности, мне кажется, выражает наиболее соответственным образом. Однако понятие о сверхвременном никак не нужно отожествлять с понятием вневременного, или безвременного, которым обыкновенно обозначается абсолютная непричастность временным отношениям и определениям. Такое смешение понятий находилось бы в решительном противоречии с установленным нами принципом соотносительности: субстанция дана не вне своих явлений, а в них, как пребывающий источник реализуемой в них энергии; между тем явления непрестанно протекают и меняются, следовательно, и она сама не может быть совсем чужда и безразлична к отношениям временной последовательности. Но то, что во времени, взятом отвлеченно в нем самом, является как неудержимое исчезновение каждого достигнутого момента, то для субстанции осуществляется как ее положительная длительность, или как ее действительное сохранение в смене разнообразных состояний. Только через это время становится формою реального процесса, а не оказывается лишь чисто отрицательною силой, поглощающею всякую действительность, едва она появится на свет.

Другими словами, реальное значение времени коренится в бытии сверхвременном. Это вполне отвечает тому общему определению времени, которое я считаю единственно истинным и которое я подробно старался обосновать в моих "Положительных задачах философии"6: время есть необходимая форма деятельности каждой конечной субстанции и взаимодействия таких субстанций между собою. Из этого определения прямо вытекает, что субстанциальные единицы бытия, будучи основою временного процесса, логически предшествуют ему и, стало быть, не могут подпадать под его законы. Что сверхвременность в самом деле неотделима для нашего понимания от субстанциальности, лучшее тому доказательство в действительной невозможности ясно мыслить уничтожение каких бы то ни было субстанций. Правда, мы легко представляем себе возникновение и уничтожение очень многих вещей и существ, но несомненно, что при этом мы им всегда приписываем сложную природу и рассматриваем их возникновение как постепенное сочетание составляющих их элементов, а их уничтожение как распадение их мельчайших частиц. Между тем тот или иной вид сочетания элементов обозначает только способ их взаимного действия в данную минуту, - иначе сказать, он выражает лишь происходящее с ними явление. Напротив, уничтожение последних, далее неразложимых элементов действительности (как бы мы их ни мыслили, в форме ли материальных атомов, внутренне духовных монад или какой-нибудь другой) представляет в наших глазах величайшую несообразность, которую мы можем вообразить себе разве лишь в качестве непостижимого чуда. Мы понимаем уничтожение только того в вещах, что принадлежит к категории явлений, но уничтожение субстанциального в них кажется нам абсурдом, возмущающим разум. Если наш взгляд на нераздельность субстанциальности и сверхвременности правилен, то в предположении уничтожимости какой-нибудь субстанции действительно заключалось бы логическое противоречие: субстанция выше времени, она возвышается над переходом из реального настоящего в нереальное прошлое, - между тем уничтожение есть именно реализация такого перехода. Ill Полученные результаты так ясны и просты, по-видимому, в них даже так много тавтологических утверждений, что, пожалуй, у читателя, как и по поводу принципа соотносительности, опять явится недоумение: стоит ли говорить о таких простых и очевидных вещах?