Карта сайта

В тот день, вечером, к Алексею Петровичу ...

В тот день, вечером, к Алексею Петровичу собрались гости. Желая похвастать своим новым приобретением, он вынес кружку в гостиную. Вещь была не только редкая, но и красивая. Все ею любовались — она переходила из рук в руки. Наконец ее взяла красавица своячница хозяина. Какое-то неловкое движение, испуганный возглас «Ах!», и бесчисленные черепки рассыпались по паркету. Алексей Петрович страшно побледнел. Воцарилась тишина. Он молча сделал церемонный поклон, медленно прошел в свой кабинет и закрыл за собой двери. Послышался звук запираемого дверного замка. Больше к гостям в этот вечер он не вышел.

Черепки кружки были собраны самым тщательным образом и искусно склеены, но когда реставрированная вещь была привезена вновь Алексею Петровичу, он лишь печально покачал головой и сказал:

— Нет! теперь она мне уже не нужна.

Руководясь в своем собирательстве поговоркой, что доброму вору все впору, отец приютил у себя и эту изгнанную Алексеем Петровичем вещь.

Глядя на тучную, добродушную фигуру и лицо Алексея Петровича, трудно было предполагать, что в этом ленивом и неповоротливом с виду человеке живет кипучая, всепоглощающая страсть к собирательству.

Алексей Петрович оказал огромное влияние на моего отца в начале его коллекционерства, давал ему советы, знакомил с интересными и полезными людьми. Еще болыпее влияние на отца Алексей Петрович оказал после своей смерти. Умер он как-то внезапно, без завещания. Его вдова передала все его ценнейшее собрание Историческому музею. Там оно лежало долгие годы в ящиках, дожидаясь разборки. Наконец его стали разбирать и рассылать по отделам и другим музеям.

Помню, как взволновало это обстоятельство моего отца. Собрание теряло свою ценность, свою физиономию. Именно с этого времени он стал принимать серьезные меры к передаче своего музея еще при своей жизни в целом и неразрозненном виде какому-либо государственному учреждению.

Но такие гости, как Алексей Петрович, были редкостью в Гирееве. Обычно нас посещали те же В. В. Постников, Трутовский, Волховской, Павловский. Жили мы почти всегда в Гирееве все лето безвыездно, хотя раза два или три за несколько лет это житье прерывалось для более или менее длительных поездок.

(Отчетливо сохранилась в моей памяти поездка на богомолье в Саров в те времена, когда Серафим Саровский еще не был прославлен и его мощи не были еще открыты. Маршрут был избран довольно сложный. Мы — моя мать, ее младшая сестра Августа Васильевна и я — поехали сперва поездом к старшей сестре матери Екатерине Васильевне Силиной в тамбовское, имение ее мужа, а оттуда вместе с ними дальше в Саров.

К Силиным ехали мы до станции Ряжск, а затем веткой до Верды, а оттуда сорок с лишним верст на лошадях в имение. На станции Верда нас встретил дядя Сергей Николаевич. Он никакими особыми талантами не обладал и выдающимся человеком отнюдь не был, но, несмотря на все это, его фигура была исключительно характерна для целого ряда людей того времени — представителей пережившей себя эпохи. Происходя из среды малосостоятельного неродовитого дворянства (родоначальник Силиных был сам стрельцом, что некогда раскрыл Петру Великому заговор Циглера, за что и получил дворянский герб), он обладал совершенно непонятным гонором, ложным самолюбием и невероятными претензиями, считая себя вечно кем-то обиженным и незаслуженно пренебреженным. Владея крайне незавидным имением, десятин в пятьсот и небольшим деревянным усадебным домиком, он считал себя по призванию помещиком и практичным, дальновидным сельским хозяином. Но почему-то выходило так, что все затеи дяди никогда ему не удавались — кирпичный завод не приносил доходов, так как трудно было вывозить кирпич, конский завод не развивался из-за отсутствия покупателей, хлеба поражали то червь, то засуха, а окружные крестьяне в преддверии революции 1905 года ежегодно, исправно и обязательно что-либо жгли у дяди, сжигали либо ригу, либо стога сена, либо конюшню, закончив, в конце концов, поджогом его усадебного дома, что заставило Силиных раз и навсегда проститься с Тамбовской губернией. Тогда они переехали в Москву, долго жили у деда Носова, затем наняли собственную квартиру — дядя в это время все выбирал себе профессию, проживая деньги, вырученные от продажи имения, и коротая время вышиванием на канве или резьбой по дереву. Все предлагаемые профессии не нравились, и он не успокоился до тех пор, пока не приобрел при финансовой помощи деда новое имение под Москвой. А там все снова пошло так же, как и в Тамбовской губернии, и продолжалось бы до сего времени, если бы не революция, во время которой он эмигрировал и как будто умер где-то на Балканском полуострове.